Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с Салом лежит тут. И опять, и снова - эта часть должна была стать последней, а стала очень грустной.




«Кара изменникам» не могла остановить вражеских войск: несмотря на определенный диссонанс между осторожной тактикой англичан и не слишком умелыми атаками американцев, превосходство союзников было определяющим фактором Итальянской кампании. Вместе с солдатами США и Британской империи на германо-итальянские позиции наступали французы, поляки и даже бразильцы, отправившие на войну целый экспедиционный корпус. Немцам оставалось лишь выигрывать время, торпедируя надежды союзных генералов вступить в Рим уже в 1943 году.

Кессельринг отчасти сумел добиться того, на что тщетно надеялись немецкие командиры Восточного фронта: поначалу фюрер не только не мешал его оборонительной стратегии, но и выделил немалые ресурсы на возведение многочисленных укреплений, во многих местах перерезавших не слишком широкий полуостров. Сочетая упорство в обороне с умелой стратегией, не позволявшей врагу окружать и уничтожать его соединения по частям, фельдмаршал люфтваффе проявил себя умелым полководцем.

Тем не менее бесконечно выигрывать время было невозможно. Пусть и медленно, но союзники все же продвигались вперед. Вскоре их авиация начала массированные налеты на южную часть гитлеровского рейха, до этого пребывавшую в счастливом неведении насчет освободительного похода «летающих крепостей» в Европу. Австрийские и южно-немецкие города запылали. Вместе с ними ударам подвергались итальянцы и румыны, имевшие несчастье поставлять рейху нефть.


Для Муссолини эти налеты стали еще одним аргументом в пользу утверждений о том, что англо-американцы воюют не с фашизмом, а с итальянцами. Сводки о ежедневных бомбардировках вызывали у него чувство горечи и злорадство. Пусть убедятся те, кто имеет глупость поддерживать партизан или верить вражескому радио, - пилоты союзников не слишком церемонятся в выборе целей, с одинаковым равнодушием отправляя на тот свет итальянцев любых убеждений.

То, что среди американцев было немало выходцев из Италии, вызывало у него не меньший гнев, нежели сами налеты. Его страна была родиной генерала Дуэ, считавшегося основоположником стратегии «воздушного террора»; когда-то пилоты дуче преспокойно расстреливали эфиопские или испанские города, но бомбить Италию, считал Муссолини, - это совсем другое дело. Это было подлостью, нарушением всех правил войны.
О плакатах 1940-41 гг., на которых итальянские художники рисовали развалины английской столицы, или участии собственной авиации в германском блице над Великобританией дуче предпочитал не вспоминать. Это тоже было «другим делом».

В начале 1944 года англо-американцы вознамерились придать забуксовавшей кампании новый обороти тем самым ускорить продвижение к границам рейха. Ободряемые рядом успешно закончившихся тактических десантов, они решились на большее. Зачем с тяжелыми боями преодолевать одну оборонительную линию за другой, если их можно просто обойти с моря? Захват Неаполя, полное господство в воздухе и на море гарантировали задуманному ими десанту и внезапность, и успех. Для операции был выделен целый американский корпус.

И действительно, внезапность оказалась почти полной. Внимание немцев было привлечено мощным наступлением союзников, которые могли позволить себе не просто отвлекающие удары, но вполне реальную попытку прорвать фронт. Высадившихся южнее Рима американцев встретило всего лишь несколько немецких батарей. Кто знает - будь союзники посмелее, и столица Италии досталась бы им на полгода раньше. Но они в который раз замешкались, потеряли время, и плацдарм у Анцио превратился в еще один позиционный тупик.

Спешно собранные немецкие резервы чуть было не сбросили американцев в море - в какой-то момент тех выручила только тяжелая корабельная артиллерия, в упор расстреливавшая вражеские танки. Огромный транспортный флот и беспрестанные удары авиации привели к тому, что англо-американцам удалось обогнать Кессельринга в гонке за концентрацию войск в Анцио - вскоре союзники располагали на плацдарме 150 тысячами солдат, что при примерно равном количестве противостоящих им немцев делало задачу разгрома высадившихся практически невыполнимой.

Бойцы Муссолини тоже приняли участие в этой битве - всего лишь несколько тысяч солдат республиканской армии и чернорубашечников. В окопах напротив сидело около двух десятков тысяч их соотечественников. И хотя боевой дух у солдат короля был значительно ниже, нежели у людей дуче - что у союзников, что у немцев, итальянские части играли сугубо вспомогательную роль.

Таким образом, зима-весна 1944 года не принесла англо-американцам ощутимой победы в Италии. Напротив, они понесли тяжелые потери, добившись не слишком впечатляющих результатов - фактически, создание плацдарма у Анцио стало единственным крупным территориальным приобретением тех месяцев. Но и немцам было все труднее сдерживать напор вражеских войск - их резервы давно уже не отвечали складывающейся обстановке, тем более что в преддверии ожидавшейся в наступающем году высадки во Франции и нового наступления Красной Армии фронт Кессельринга превратился у военного руководства рейха в настоящего пасынка.

Не сумев взять Рим с моря или прорваться к нему по суше, американское и английское командование постаралось доставить своим врагам неприятности иными способами. Помимо все усиливающихся воздушных ударов по городам Социальной республики и поддержки партизанского движения была сделана попытка парализовать промышленное производство фашистской Италии. В начале 1944 года многие заводы и фабрики остановили свою работу, а сотни тысяч человек приняли участие в манифестациях протеста против тяжелых социальных условий.

Несмотря на то что немцы грозились напрямую переподчинить итальянскую промышленность рейху, в конечном счете победила умеренная линия Муссолини, которому удалось убедить Берлин в своей правоте: такой переворот, убеждал он нацистов, привел бы к полному хаосу и остановил производство окончательно. Уж лучше пусть итальянские фабриканты предпримут усилия для стабилизации положения. Как бы ни презирал Муссолини собственную буржуазию, чужую он не любил еще больше.

В апреле он отправился на поезде в рейх для ставшей уже традиционной встречи с фюрером в австрийском замке Класхейм. Муссолини понимал, что вряд ли услышит что-то особенно утешительное от своего немецкого друга, но поразительно болезненный вид Гитлера обескуражил даже его. Фюрер сильно сдал в сравнении с летом прошлого года - настолько, что это заметил и дуче, давно привыкший безучастно выслушивать пространные монологи немца.

Между тем союзники вовсе не собирались переходить к обороне или уменьшать поставленные перед своими войсками на полуострове задачи. Дав своим бойцам передышку на несколько месяцев, они развернули новое большое наступление в мае 1944 года. На этот раз немцы не устояли. Сражение происходило по уже ставшим привычнымобразцу: пока солдаты Британской империи вели упорные и не слишком успешные бои на наиболее укрепленных участках вражеской линии, американцы и французы сумели прорваться там, где их противник был слабее всего.

Дальнейшее быстро стало заведомо беспроигрышной игрой для союзников. Прорвав фронт, они не могли быть отброшены контрударом немцев. Спешно вводимые в бой резервы Кессельринга только лишь на время задерживали продвижение дивизий противника. Более того, теперь немцам приходилось отступать и на других участках. Вскоре вся их оборонительная линия прекратила свое существование. Было ясно, что в самое ближайшее время значительную часть Центральной Италии придется оставить. Столица Италии пала за день до высадки союзного десанта в Нормандии.

Для Муссолини это стало одной из самых тяжелых военно-политических неудач после лета 1943 года. Он никогда не питал особой любви к Вечному городу - в конце концов ему больше нравилась жизнь на свежем воздухе, а главным городом фашизма всегда был Милан. Но Муссолини неизменно отдавал Риму должное как одному из главных атрибутов итальянского величия в прошлом, настоящем и будущем.

Да, римляне предали его. Они и пальцем не пошевелили ради того, чтобы защитить своего дуче в день переворота, отплатив черной неблагодарностью за все, что он сделал для них. Кто как не он, Муссолини, вернул Риму подлинное значение в Италии? При королях и либералах этот город был лишь административным центром, точкой на карте - фашисты сделали Рим настоящей столицей.

Все закончилось в июле 1943-го. Даже восстановление фашизма не вернуло Вечный город под власть Муссолини. Рим превратился в поле для соперничества между немецкой военной администрацией и политическими спецслужбами нацистов. Двусмысленность этого положения дополнялась наличием в городе отдельного государства Ватикан, располагавшего прекрасными возможностями для «посредничеств» всякого рода.
Немецким генералам и их фюреру Муссолини в Риме был попросту не нужен. Слишком опасно, во всех смыслах. Недолгие надежды дуче возвратиться в свою столицу были отложены до «окончательной победы». Теперь же он был потерян для Социальной республики - потерян надолго. Или навсегда? По-прежнему используя героическую риторику прежних лет, Муссолини обратился к призывам времен «национального возрождения» Италии, удачно переплетая их с современными фашистскими лозунгами. «Рим снова будет наш, - с неожиданной горячностью заявлял он. - Рим или смерть!»

Какое-то время дуче просто упивался свалившимся на него новым горем: «Потеря Рима - это потеря Италии... это – конец». Пропагандисты получили указание еще сильнее подчеркивать варварский характер вооруженных сил противника, особенно ненавистных дуче американцев. Вид чернокожих солдат Рузвельта, колоннами идущих мимо римского Колизея, был оскорбителен для Муссолини. Он хотел, чтобы его гнев разделила вся нация: отныне для итальянских художников излюбленным образом вражеской армии стал уродливый негр в виде мародерствующего пехотинца или в форме пилота бомбардировщика.

Возмущение дуче легко объяснимо, ведь он вполне осознанно запрещал смешанные браки с чернокожими еще в1935 году. Но было и нечто забавное в этом избирательном расизме Муссолини. В прошлом его ничуть не смущали колониальные французские войска, спешащие на помощь итальянской армии в Первую мировую войну, или суровые марокканские солдаты-арабы, сражавшиеся в Испании на стороне генерала Франко. Наконец, создатель итальянской империи словно позабыл, что в его вооруженных силах когда-то тоже служили сотни тысяч жителей Африки. Сложись ситуация по-иному, и это итальянские негры должны были наступать теперь среди руин вражеских городов.

Но реальность была жестокой к странам оси, и Муссолини не переставал бичевать «расово неполноценный сброд» в войсках союзников. Активизация боевых действий взбодрила его - он вновь стал появляться на фронте, неизменно вызывая восторг итальянских солдат. Пожалуй, из всех руководителей главных стран - участниц Второй мировой войны дуче рвался на первую линию больше остальных - особенно на ее завершающем этапе. Освободившись от бремени стратегического управления войсками - теперь это было делом немецких фельдмаршалов, - Муссолини с удовольствием выезжал в войска.

Его бодрили бурные приветствия итальянских бойцов и веселило замешательство немецких «камрадов», немало пораженных внезапными появлениями дуче в своих окопах. Как и полагалось бывшему берсальеру и ветерану 1-й Мировой, Муссолини демонстрировал хладнокровие и, что называется, не кланялся пулям, то есть вел себя как и все вознамерившиеся доказать фронтовикам собственную удаль. Конечно, это не то, чего ожидают от лидера государства, но что еще он мог поделать? Несмотря на все претензии в прошлом, дуче ни разу не сумел проявить себя в качестве полководца.

Когда же Рим был оставлен, а немецкие дивизии понесли тяжелые потери, пытаясь задержать продвижение союзников к равнинам Северной Италии, Муссолини решился на еще одну попытку поуправлять войсками в настоящем сражении. Напитавшись на фронте новыми впечатлениями, он появился в штабе Кессельринга с целым ворохом «свежих идей» и «смелых стратегических решений». Можно представить себе раздражение немецкого командующего. С одной стороны фюрер, разочарованный кажущимся крушением оборонительной стратегии в Италии, требует из своей ставки обратить врага вспять решительными контрударами, с другой - дуче со своими дилетантскими предложениями!
К чести фельдмаршала, он терпеливо выслушал итальянского вождя и согласился почти со совсем, кроме воплощения предложенного в жизнь. Муссолини обиделся - он считал Кессельринга достаточно умным – как для немца, а тот оказался таким же твердолобым, как Роммель. Дуче покинул немецкий штаб разочарованным.

Недолгое оживление сменила привычная апатия. Она преследовала его и прежде, но если в 1941-43 гг. периоды фактического безделья (в качестве политика и государственного деятеля) перемежались вспышками бурной деятельности, то со второй половины 1944 года Муссолини надолго теряет интерес к практической работе.

Июльская встреча с фюрером не сумела вывести его из этого состояния. Гитлер, переживший в этот день покушение на себя, пребывал после «чудесного спасения» в состоянии эйфории. Проигравшему диктатору было приятно думать, что провал всех военных усилий рейха был связан не с его внешней политикой и управлением войсками, а с предательством военных, саботировавших-де все его приказы.

Показывая своему гостю развалины «чайного домика», в котором взорвалась бомба армейских заговорщиков, Гитлер оставил без внимания шпильку от злопамятного Муссолини. Итальянец с деланным удивлением спросил у фюрера: неужели в Германии тоже есть предатели? Позднее в своем кругу дуче с превеликим удовольствием заметит, что, оказывается, не только итальянские офицеры способны на измену. С того времени Муссолини окончательно забросил уроки немецкого, не находя теперь особой нужды досконально изучать этот язык. Для того же, чтобы объясняться с офицерами охраны, он и без того владел им в достаточной степени.

Гитлер все же сумел еще раз вызвать у своего ближайшего союзника проблеск надежды. Вернувшись из своей последней поездки в Германию, Муссолини даже прокричал из машины, обращаясь к уныло бредущим на фронт итальянским солдатам: продержитесь еще немного - мы победили! Неизвестно, как отреагировали на это сомнительное утверждение пехотинцы Социальной республики, но сам дуче какое-то время искренне верил в «чудо-оружие», уже применяемое Германией. По крайней мере, в 1944 году он еще отказывался от любых предложений обеспечить свое будущее на случай полного поражения - среди подаваемых ему идей спасения был и экзотический план побега на подводной лодке в Южную Америку или даже Гренландию.

В то же время немцы охотно продемонстрировали высокопоставленному представителю фашистов производство и запуск новых моделей баллистических ракет, реактивных истребителей, подводных лодок и других «вундерваффе», которые обязательно, обязательно переломят ход войны. Нацисты, конечно, делали это не без задней мысли. Во-первых, дабы укрепить боевой дух итальянских друзей, а во-вторых, дать возможность этим самым друзьям разболтать на весь свет о возрождающейся германской мощи, открыв - кто знает? - дорогу для каких-нибудь внешнеполитических маневров.





Но оживление вскоре сменилось привычной скукой - Муссолини легко вернулся в прежнее состояние уныния и пессимизма. Его распорядок дня не блистал разнообразием и был весьма щадящим как для руководителя воюющего государства, уже лишившегося более половины своей территории.
Как и прежде, встав рано и не тратя много времени на скудный завтрак язвенника, Муссолини старался поскорее покинуть общество своих близких, уединившись в одиночной прогулке и тиши рабочего кабинета.

Семья давно уже перестала радовать его. Шумные перебранки внуков раздражали Муссолини не меньше, чем глуповатые советы Витторио, бывшего теперь его секретарем. Попытки примириться с Эддой, оставшейся в Швейцарии до конца войны, ни к чему не привели - старшая дочь отвечала на робкие усилия отца неукротимой ненавистью. Даже всегда «надежный тыл» - Ракеле, и та все чаще донимала его сценами ревности. Это был весьма тоскливый период в жизни дуче.

Прокатившись на велосипеде или сыграв в теннис, он надолго закрывался в своем кабинете, прерываясь лишь на короткий обеденный перерыв. Порой прибытие какого-нибудь гостя вносило некоторое разнообразие в рутину дня - особенно если он был свежим человеком, не немцем и со способностями к сочинительству. Такого посетителя Муссолини встречал с неизменной теплотой, с удовольствием пускаясь в многочасовые монологи - преимущественно о себе. В эти моменты казалось, что он забывал о собеседнике, обращаясь напрямую к истории.

Конечно, это была лишь иллюзия, искусно им создаваемая. Муссолини старался продемонстрировать искренность, ни на секунду не забывая о своей главной цели - создать в глазах потомков «правильный» образ дуче. Точно так же, находясь в плену на Святой Елене, действовал и его кумир Бонапарт, усердно и старательно взращивающий «наполеоновскую легенду». Сосланный в Атлантику император тоже умел располагать к себе многочисленных визитеров, немало потрудившихся затем над мифологией бонапартизма.

Характерным, однако, является то, что, как только тот или иной собеседник пытался проявить инициативу и поднять неприятную для Муссолини тему или задать неудобный вопрос - например, о текущей войне, - встреча немедленно заканчивалась, а неудачливый гость почти наверняка терял возможность для новых бесед с дуче. Мнимая доверительность великого человека ограничивалась лишь теми сторонами его жизни, которые он желал демонстрировать, - и только. О подлинной откровенности не могло идти и речи.

Что же касается вопросов, которыми он порой занимался с прежним усердием, то все они либо говорили обустремленности Муссолини в далекое будущее, либо имели чисто эмоциональную подоплеку. Как уже упоминалось, он недопустимо много времени уделял таким не столь уж существенным в те дни проблемам типа социального страхования, трудового законодательства или здравоохранения.

Если повышенный интерес главы Социальной республики к сельскому хозяйству еще можно понять, то остальное... Подавляющее большинство решений дуче в этих областях экономики могли носить лишь отвлеченный, бумажный характер, что было очевидно всем, включая его самого. Вся эта бурная деятельность носила чисто демонстративный характер: своими попытками перейти от стиля диктатора-милитариста 30-х к прежнему образу рабочего лидера Муссолини отчаянно желал изменить у мира впечатление о себе.

Ему снова хотелось стать социалистом, то есть вернуться к тем дням, когда за ним была симпатия масс и никакой ответственности. Многие в полумиллионной республиканско-фашистской партии эти заигрывания вождя с левыми восприняли как измену всему делу. Разве не с социализмом боролись они кулаком, дубинкой и револьвером в начале 20-х? И к чему тогда сегодня это смертельное противостояние с красными партизанами? Фашистская пресса стала позволять себе критиковать «излишнее добросердечие» Муссолини - неслыханное событие всего лишь год назад!

На самом же деле, чтобы там ни говорили окружающие, дуче не изменил своим убеждениям и принципам во внешней или внутренней политике, нет. Муссолини скорее омрачился или ожесточился, во многом лишившись исторического оптимизма (и некоторого благодушия), присущего ранее всему фашистскому движению. Как и Гитлер, он оправдывал все неудачи происками самых разнообразных врагов, но если фюрер винил во всем генералов, то дуче нашел козла отпущения в буржуазии. Они оба ничуть не желали признавать собственной ответственности, и все же в отличие от своего немецкого союзника Муссолини не собирался хоронить под развалинами государства всю нацию.

Он сильно постарел, однако не выглядел такой физической развалиной, как Гитлер. Дело было в другом - в сравнении с фюрером дуче почти полностью утратил тягу к власти и желание бороться за нее. По большому счету, теперь его заботила только собственная репутация в глазах современников и потомков. Практически все текущие дела Муссолини перепоручил своему правительству, не делая никаких попыток наладить с последним хоть какой-то рабочий контакт. Да и что это было за правительство? Кучка ненавистных ему бюрократов, ни одного стоящего имени...

А вот пресса все еще вызывала у него повышенный интерес. В конце концов, прежде чем прийти в политику, он успел состояться как журналист с европейским именем. Дуче внимательно и с неизменным интересом листал иностранные и итальянские (с обеих сторон) газеты, не жалея времени и сил на то, чтобы, лично взявшись за перо, полемизировать с особенно обидными статьями. В этом он тоже удивительно походил на первого Бонапарта, когда-то развязавшего настоящую газетную войну с английской печатью, причем великий француз выступал на эту борьбу в качестве простого канонира (иными словами, печатался под псевдонимом).

Таким был теперь некогда грозный дуче, та самая «громовая глотка», грозившая европейскому обывателю своими легионами. Вечера, прежде с удовольствием проводимые им в кругу родных, он предпочитал теперь коротать в одиночестве, угрюмо вглядываясь в глубь озера Гарда. Только вездесущие немецкие часовые нарушали его покой. Они везде, как пятна на шкуре леопарда, - жаловался он.
Не было ли это еще одной попыткой обелить себя перед будущими поколениями итальянцев? Наверняка ведь уже через несколько месяцев станет очевидным, что в глубине души Муссолини продолжал верить в непревзойденные боевые качества немецких солдат, в который раз ставя их выше собственных соотечественников.





События тех месяцев в изобилии предоставляли подтверждения оценкам дуче. Германия сумела еще раз удивить своих противников, упрямо продолжая сражаться на разваливающихся фронтах. Пережив катастрофические поражения во Франции, в СССР и на Балканах, немцам все же удалось стабилизировать положение к осени 1944 года.

Советское наступление, казавшееся неотразимым в своей мощи, в которой раз забуксовало у стен Варшавы. Немцам едва удалось унести ноги из Франции, но танки американцев завязли среди холмов и лесов Эльзас-Лотарингии, а надежды англичан ворваться в Северную Германию при помощи красивой воздушно-десантной операции обернулись тяжелым поражением у Арнема. Гитлер почти полностью потерял Балканы, но сумел создать новый фронт в Венгрии. Надежды союзников на то, что им удастся разбить нацистов до начала следующего года, растаяли в тяжелых и малоуспешных боях октября-ноября 1944-го…

В Италии, где летом для немцев сложилась почти такая же отчаянная ситуация, что и на остальных фронтах, конечные итоги наступления войск коалиции были наиболее разочаровывающими для Лондона и Вашингтона. Падение Рима, казалось, открывало англо-американцам путь на Милан и Венецию, но хотя они безостановочно атаковали позиции немцев в течение всей осени, добиться таких же успехов, что и летом, им не удалось. Тяжелые потери, не уравновешенные территориальными успехами, заставили их остановиться. Занятие Форли - малой родины Муссолини послужило слабым утешением для тех, кто надеялся до зимы оказаться в Австрии.

В то время как рост числа дезертиров и симулянтов свидетельствовал об упадке боевого духа в союзных войсках на полуострове, а переброска во Францию лучших частей показала, что англо-американское командование больше не рассчитывало на стратегический успех в Италии, совсем неплохо проявили себя войска Социальной республики. Они и без того оказывали уже немалую поддержку немцам, взяв на себя основные усилия по борьбе с партизанами и удерживая второстепенные участки фронта, но никто - в том числе и сами немцы - не ожидал, что маршалу Грациани удастся создать что-либо действительно боеспособное.

Между тем ни в одной кампании Второй мировой войны итальянские войска не сражались так упорно, как это происходило в боях 1944 года. Само наличие сотен тысяч солдат и милиционеров, верных правительству дуче, служило хорошим подспорьем для оборонительных операций Кессельринга, но новые дивизии Муссолини, обученные в Германии, доказали, что способны и на большее. Под конец 1944 года им удалось нанести поражение союзникам в небольшом сражении среди холмов Тосканы.

Итальянцы умудрились не только практически разгромить американскую пехотную дивизию, но и удержать затем свои позиции в упорных боях с британцами. И хотя немцы тоже участвовали в той битве, все же руководство войсками осуществлял итальянский генерал, а атакующие на две трети состояли из солдат Муссолини. Дуче мог по праву гордиться ими, даже несмотря на то, что основными противниками его бойцов в том сражении были «второсортные войска» из чернокожих американцев и индусов.

Это был декабрь столь несчастливого для стран Оси года. Тогда же Гитлеру удалась его последняя «неожиданность» - внезапная атака в Арденнах создала на американском участке Западного фронта довольно кризисную для союзников обстановку. Некоторое время казалось, что немцы вновь обрели форму 1940 года и если не Парижу, то Брюсселю точно грозит участь вновь очутиться в тисках вермахта, но, несмотря на все первоначальные успехи, в конечном счете эта отчаянная операция провалилась.

Немцы еще предпримут несколько атак на Западном фронте, но в ретроспективе очевидно, что в тех боях Гитлер расстрелял свои последние патроны. Для настроений Муссолини того периода была характерна реакция, с которой он воспринял известия первых дней о чрезвычайно успешно протекавшем наступлении своих союзников. Выслушав сообщение о тысячах плененных американцев, дуче ограничился равнодушным «ну и хорошо», тут же переключившись на другую тему.





Гораздо большее внимание он уделил «решающей битве» между собственной женой и многолетней любовницей, случившейся в том же 1944 году. С Кларой Петаччи Муссолини познакомился еще весной 1932-го, когда, проезжая по загородной трассе, обратил внимание на стройную полногрудую девушку, весело кричащую ему: «Дуче! Дуче!»

Начало их отношений было нехарактерно красивым для тогдашних, да, пожалуй, и современных, диктаторов. Никаких служебных романов с «обслугой», как в СССР, никаких «соратниц по борьбе», как в Китае. Петаччи скорее относилась к числу экзальтированных поклонниц - в первой половине ХХ века они создавали себе кумиров из революционеров и политиков, во второй – из актеров и певцов. Отношения между Бенито и Кларой долгое время носили вполне платонический характер, но затем - после того как брак Петаччи закончился разводом - превратились в полноценную связь.

Италия так и не простила «отцу нации» этой измены. Общество спокойно закрывало глаза на многочисленные любовные интрижки диктатора, но искренних чувств стерпеть не смогло. Петаччи быстро стала одной из самых непопулярных женщин в стране. Дело, конечно, было не только в пресловутой ревности масс, но и в многочисленных слухах о злокозненности «клана Петаччи», распространившихся по всей стране. Как это зачастую и случается, в большинстве своем это были лишь домыслы, но природа любой диктатуры такова, что самые фантастические предположения всегда находят горячий отклик у населения.

Да и как могли итальянцы спокойно смотреть на успех каких-то выскочек, когда их страна все глубже погружалась в пучину военного кризиса? Петаччи не были утонченными интриганами или серыми кардиналами, хотя трудно отрицать, что все их семейство извлекало немалый профит из близости к диктатору. Но это, в общем-то, были пустяки - заурядное дело даже в самых открытых демократических обществах. Обычный непотизм, абсолютно невинный по сегодняшним меркам. Ну что ужасного можно усмотреть в попытке сделать кинозвезду из своей младшей сестры?
На реальную политику не пытались влиять ни Клара, ни ее родные. Вместо этого они предпочитали делать деньги - как и сотни тысяч других итальянцев. Муссолини не знал об этом или, скорее, не хотел знать, но его прямое участие и не требовалось - система работала сама. Чиновники, вплоть до министров, были рады помочь представителям семьи фаворитки главы правительства, хотя личные отношения между диктатором и родственниками Клары не сложились.

Интересно, что искренне любившая дуче Клара удивительным образом высказывала накануне июльского переворота те же опасения, что и законная жена Ракеле. К обеим женщинам Муссолини тогда не прислушался - и проиграл. В дни своего заточения он не имел никаких контактов с любовницей, которая переживала эти события с необычайным мужеством: правительство Бадольо отправило в тюрьму всех Петаччи, до которых сумело дотянуться. Как известно, это не слишком помогло королю и его премьеру.

Теперь Клара - или Кларетта - жила в замке неподалеку от новой резиденции Муссолини, и ее уделом стали редкие ночные встречи со становящимся все более отстраненным дуче. Он давно уже пытался оборвать их связь, начиная с конца 1942 года, когда нарастающие неудачи в войне и общее ощущение тупика заставляли его решаться на жестокие сцены для окончательного прекращения отношений. И все же Муссолини проиграл и эту кампанию - его любовница оказалась сильнее и сумела отстоять свое место рядом с обожаемым Беном.

Современники оценивали ее как хорошенькую, но глуповатую молодую женщину без каких-либо дарований. Наверное, эта оценка нуждается в корректировке. Будет правильным присовокупить к портрету Петаччи и доброе, незлобивое сердце, способное на сильные чувства, и силу воли, и храбрость, большую, чем у многих итальянских мужчин. Трудно не испытывать симпатии к столь ненавистной многим женщине - она не делала и не желала никому зла, расплатившись преждевременной смертью за редкие часы обычного женского счастья. Она заслуживала лучшего.

В 1944 году Ракеле, ранее никогда не препятствовавшая похождениям мужа на стороне, да и вообще умело делавшая вид, что ей эта часть его жизни неизвестна, все-таки сумела прорваться к ненавистной сопернице. Решительности ей было не занимать - она отправилась к Петаччи, прихватив с собой одного из министров. Охранявшим обеих женщин немцам оставалось лишь растерянно хлопать глазами: такие страсти были для северян в диковинку.

Муссолини знал о том, что жена собирается встретиться с его любовницей, но ничего не сделал для предотвращения этого, самоустранившись в привычном фатализме. Произошла бурная и некрасивая сцена, в ходе которой Ракеле по-крестьянски грубо попыталась заставить Клару исчезнуть из жизни дуче, а та, показывая любовные письма от него, говорила, что Муссолини нуждается в ней. Это было не менее сильным выпадом, нежели прямые оскорбления со стороны законной жены.

На глазах у всех разъяренная Ракеле и рыдающая Клара попеременно звонили незадачливому мужу и любовнику, но без малейшего успеха с какой-либо стороны. Однако очевидно, что бездействие Муссолини тоже было формой выбора: он мог расстаться с Петаччи тогда же, но не сделал этого. Уходя, Ракеле попыталась забрать письма мужа, но не преуспела и в этом. Немецкому майору, вступившемуся за любовницу дуче, это стоило глубоких царапин, оставленных тяжелой рукой первой синьоры режима.

Первая и последняя встреча двух оскорбленных женщин закончилась пророческими словами супруги. Заявив едва держащейся на ногах Кларе, что ее одинаково сильно ненавидят и чернорубашечники, и партизаны, Ракеле предсказала сопернице скорую и насильственную смерть на миланской площади Лорето (злачном месте, славящемся «жрицами любви»). В своих мемуарах жена Муссолини сумеет подыскать несколько добрых слов о Петаччи, признав, что та не искала личных выгод для себя и мужественно приняла свою судьбу. Возможно, это стоит считать формой запоздалого раскаяния.

Понять мотивацию обеих женщин не так уж трудно, но едва ли можно подыскать оправдания поведению Муссолини. Не высветились ли на этом примере органические пороки самого дуче как государственного деятеля? Его неспособность вовремя принимать трудные решения, диктуемое слабостью желание отдать все на волю случая, постоянные колебания из крайности в крайность?

Они превратили его знаменитый внешнеполитический оппортунизм в не слишком умную «стратегию шакала» и привели достаточно умеренный авторитарный режим к кипящему состоянию гражданской войны. Дуче не раз упускал возможности для того, чтобы лечь на другой курс - по всей видимости, для этого ему не хватало не столько интеллектуальных способностей, сколько силы воли. Он всегда шел по линии наименьшего сопротивления - в конечном счете эта линия завела его в тупик. Ведь, как известно, игнорирование не решает проблем, а только накапливает их.

Человек, когда-то неплохо умевший играть на противоречиях европейских держав, не находил теперь в себе ни сил, ни желания разрешить конфликт даже в своей личной жизни. Мастер компромиссов, умело сочетавший образ непреклонного вождя фашистов и заботливого отца всей нации, растерял авторитет в собственной партии и стране. Даже те, кто продолжал убивать и умирать за идеи фашизма, видели в нем не более чем символ. Для других он теперь тоже был не более чем образом - куклой, жалкой марионеткой в руках оккупантов.

Не удалось у Муссолини и по-настоящему уйти из политики. Несмотря на подчеркнутое нежелание заниматься практическими делами, он все еще продолжал цепляться за атрибуты прежней власти, с удовольствием и как должное принимая уменьшившиеся, но все еще продолжавшиеся славословия в свой адрес, высокий статус своей должности, удовольствия общественного положения и тому подобные привилегии. Образ философа оказался таким же актерством, что и демонстрация доверительности, в надежде обмануть будущих мемуаристов.




Оставаясь верным своей двойственности, Муссолини неожиданно встряхнулся под конец 1944 года, предприняв несколько импровизированную политическую поездку в Милан. Неофициальная столица и родина фашизма горячо приветствовала его: десятки тысяч человек собрались послушать дуче, несмотря на угрозы воздушного налета или нападения партизан.

Как и прежде, он говорил о предательстве со стороны «королевской клики», грядущих социальных реформах и секретном оружии немцев. Итальянцам предлагался выбор между борьбой до победы или рабством у англо-американцев. Новым словом было обещание многопартийности - в будущем, разумеется, после войны. Раздававшийся из репродукторов голос дуче звучал не слишком вдохновляюще - читая речь, он не надел очки и потому произносил слова довольно медленно, но настроения собравшихся это не изменило. Мало какое из выступлений Муссолини встречало такой искренний восторг, как в тот день.

Во всем этом было что-то апокалиптическое. Растерявший энергию и веру в себя диктатор, истерически настроенная толпа его сторонников, готовая ухватиться за любую соломинку, для того чтобы подстегнуть свои надежды, - и все это посреди покрытого развалинами города, в разгар чудовищной войны, явно приближающейся к своему очевидному завершению.

Тем не менее давно уже отвыкший от большой аудитории Муссолини был немало вдохновлен своим успехом. Простые люди всегда были за него, с удовольствием рассказывал он своему окружению после возвращения из Милана. Рабочие, крестьяне - вот будущая основа фашизма. Они настоящие патриоты, их не купить на деньги интернационального по своей сути капитала.

Наступал новый, 1945 год, и Муссолини требовалась немалая смелость, чтобы не ужаснуться все более отчетливо проступающим контурам грядущего.


Tags: 20 век, ВМВ, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments