Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с Австрией, лежит тут.


К величию Италии! За мной, бегом марш!



Чем "старая" Римская империя отличается от "новой"? - таинственно улыбаясь спрашивали итальянцы друг у друга. И, стараясь говорить негромко, отвечали - старая включала в себя все Средиземноморье, а также множество других земель - кроме Эфиопии... наша же состоит из одной только Эфиопии (в Италии ее все еще называли Абиссиния). Муссолини, периодически читавший анекдоты о себе и фашистском режиме (не в газетах, конечно, а в заботливо подготовленных экстрактах из донесений агентов тайной полиции), был полон решимости изменить эту ситуацию. Да и время шуток заканчивалось, считал дуче.

Для него все было предельно ясно - итальянцам пора подумать о будущей борьбе. "Римский шаг" не любят толстые старики с геморроем, средний класс мечтает паразитировать как французы, а аристократия привычно пресмыкается перед англичанами - резко отвечал он на осторожную критику. Конечно, дело было далеко не в новых правилах шагистики, но ни диктатор, ни его незримые для широкой общественности оппоненты давно уже не могли обсуждать ситуацию по существу. Муссолини не мог и не желал признавать того, что режим в определенном смысле зашел в тупик, растеряв за прошедшее десятилетие скорость и динамизм, присущие любой удачливой автократии.

Его либеральные противники были бессильны и лишены голоса, их скептицизм не завоевывал сторонников ни среди широких масс, ни среди "сильных личностей". Недовольные в фашистской среде органически не могли представлять собой серьезной угрозы - это противоречило бы всем принципам фашистской идеологии, с ее упором на иерархчность. С другой стороны, начавшееся в 1937 г. наступление партии на бюрократию давало выход энергии фашистов, критика которых в основном сводилась не к внешней, а к внутренней политике дуче. Как известно, покуда на страну не начинают сыпаться бомбы, люди, как правило, не воспринимают собственную дипломатию слишком серьезно - такой подход, кстати, характерен не только для Италии тех времен.

Наконец аристократы, фрондирующие при негласной поддержке короля, в который раз продемонстрировали, что язвительность еще не тождественна уму, а ум в политике не восполняет нехватку воли. Их уделом оставалась салонная оппозиция, пускай их остроты подчас и больно ранили дуче. К концу тридцатых годов он в значительной мере утратил даже те немного запасы самообладания, что у него когда-то были, а толстокожестью, позволяющей публичным людям выдерживать завистливый гомон за спиной, Муссолини никогда не обладал.

Ему пришлось на собственной шкуре убедиться в том, что концепция везде пребывающего диктаторства имеет и свои минусы. Все победы - твои, все они одержаны благодаря тебе, но за чей же счет тогда прикажете относить неудачи? Никакая пропаганда не спасает после того как государственный аппарат заслоняет собой нацию, чтобы затем уйти в тень личной харизмы властителя. При такой системе персонификации малейший удар по Италии (точнее по новоявленной империи, с ее фашизмом) становился ударом по репутации Муссолини - по крайней мере, в его глазах. В свою очередь, это приводило к тому, что и без того превративший дипломатию в семейное дело дуче начинал ставить знак равенства между собственными симпатиями и обидами, теряя в этих метаниях хватку реального политика.
Как уже говорилось, "политическая эмоциональность" Муссолини лишила Италию столь любимой ею роли колеблющегося друга каждого лагеря, не позволяя маневрировать между старыми друзьями по Антанте и новыми приятелями по тоталитарной идеологии. Более того, Муссолини явно начал переоценивать реальные возможности собственного режима и страны вообще. То, что при этом им легко игнорировались противоречащие этой убежденности факты, говорило о стремительно утрачиваемой способности анализировать ситуацию в Италии и Европе. Умевшего играть на противоречиях в Европе политика двадцатых сменил примитивный истерик-милитарист, все более оперировавший абстрактными понятиями и живущий в мире иллюзий.

Само по себе сближение с Германией не было плохим, в конце концов оно основывалось на очень старых исторических предпосылках, но что действительно было фатальным и для Муссолини лично, и для его режима, так это удивительная неспособность и нежелание разглядеть истинную природу национал-социалистического строя. Непонимание подлинных настроений политического руководства Третьего рейха, вкупе со слепым следованием в фарватере нацистской дипломатии, были наиболее тяжелыми ошибками фашизма, причем ошибками, совершенными при теснейшей, решающей роли самого дуче.

С другой стороны, а была ли альтернатива нацистско-фашистскому союзу? Не умозрительная, возможная только при помощи мудрости послезнания, а действительная? Пожалуй, что и нет. Что могло остановить, отвратить Муссолини от такого союза? Территориальные претензии Италии в Европе были направлены против Франции, в колониях - против Англии. Фашизм был официально объявлен идеологией воинствующего империализма, что вкупе с декларируемой "пролетаризацией Италии" и антикоммунистической риторикой создавало чернорубашечникам неповторимый пропагандистский колорит.

В конечном счете, все упирается в то, была ли альтернатива у той эволюции, что претерпел фашизм между началом двадцатых и концом тридцатых годов? Ответ очевиден. Нет, Муссолини сам определил свою судьбу, когда руководствуясь им же сформулированной идеологией, поставил перед страной задачи, выполнение которых было возможно только при полном разгроме Англии и Франции. Это, вместе с его впечатлениями очарованного Германией человека, сделали сближение двух режимов неизбежным процессом. Стратегические цели, идеологическая близость, личные симпатии обоих диктаторов, наконец - казалось, что все доводы были "за" и ни одного против.

Такой подход не особенно отличался от гитлеровской концепции завоевания жизненного пространства на Востоке, для реализации которой сперва требовалось разгромить Запад, т.е. англо-французских союзников, вместе с их версальской системой в Центральной и Восточной Европе, а также на Балканах. У фашистов вместо "восточного похода" была борьба за превращение Средиземного моря в "Наше море" - цель несомненно менее амбициозная, но только лишь на фоне грандиозных планов Гитлера.

Характерно, что Муссолини никогда не критиковал Гитлера по существу - т.е. за мегаломанию во внешней политике или людоедскую внутреннюю практику - но лишь выискивал отдельные недочеты, будто бы мешавшие обоим режимам добиться желаемых целей. Можно сказать, что весь "прагматизм" Муссолини сводился в итоге к желанию перепрыгнуть пропасть в два прыжка - и не более того.

Бисмарк когда-то определил королевство Италию как страну с хорошим аппетитом, но плохими зубами. Муссолини несомненно знал об этой обидной характеристике и тщился доказать всему миру о том сколько воды утекло со времен Лиссы. Но вряд ли ему было известно другое высказывание великого человека, в котором он предупреждал, что держава, искусственно вырывающаяся за пределы собственных жизненных интересов и действительных возможностей, держава, решающая вести политику без реальных к тому предпосылок - такая держава обречена на крах.

И уж конечно, дуче никогда бы не разделил тезиса железного канцлера о бессмысленности всякого "творчества в истории", которая - по Бисмарку - не дом и не дерево, но бурная река. Презрение немца к стремлению многих политиков опередить свое время было глубоко чуждо Муссолини - он-то как раз считал себя именно таким удачливым и способным человеком, за волосы вытаскивающим Италию из болота лености и слабости. И здесь, во внутренней политике, спохватился он в 1937 г., давно уже надо было предпринять новые усилия. Фашизация национальной жизни - вот лозунг нового дня!

Простые, но партийные итальянцы ощутили преимущество перед своими аполитичными (оппортунистическими, как сказали бы тогда) согражданами еще в середине тридцатых, когда получили приоритет при приеме на работу: из нескольких кандидатур, при прочих равных условиях, работодатели обязаны были выбрать фашиста. Разумеется, это нововведение немедленно привело к лавинообразному скачку роста численности партии, но все же не стало вехой во внутреннем развитии как Италии, так и собственно фашизма.

Маркером можно считать официально введенный в 1938 г. государственный антисемитизм. И дело было не только в евреях, но в самом факте того, что режим дошел до ранжирования своих подданных по принципу крови. Но разве это было чем-то принципиально новым? А как же аристократизм предыдущих веков, с его краеугольным камнем благородства, текущего в жилах? Или недавние итальянские расовые законы в отношении негров? И все же, новые законы стали вехой в развитии режима.

Во-первых, в отличие от феодального права, фашистский антисемитизм не был "позитивен" - он не находил "лучших", а только лишь выискивал "худших". Не создавал права, но поражал в них. Во-вторых, если запреты на смешивание черного и белого населения можно было понять и даже одобрить в рамках царивших тогда (и не только в автократиях) представлений о евгенике и т.п., то искусственно раздуваемый итальянский антисемитизм, направленный против сотни тысяч веками живущих в Италии евреев, был каким-то искусственным возрождением "древних зверств".

Фактически, Муссолини переносил колониальную практику, в доведенном до абсурда и худших черт виде, на людей одной с итальянцами цивилизации и культуры. Двадцатый век вообще познал многие, забытые уже, казалось бы, методы, вроде переселений народов или массовых рабских строек, но итальянский случай поражал особенной бессмысленностью и искусственностью инициации. Это было почти что единоличным решением Муссолини, искренне поддержанного лишь узкой группой убежденных сторонников национал-социализма в фашистском руководстве.

Пропагандистская кампания началась сразу после визита Гитлера, а первые антисемитские законы в Италии появились осенью 1938 г. Итальянцы узнали, что они - арийская раса (очевидно, за это следовало поблагодарить германские племена готов и лангобардов), которой не пристало вступать в какие-либо отношения с "коленами Израилевыми". Отныне евреям запрещалось вступать в брак с итальянками, служить государству в армии или чиновничестве, преподавать в школах и университетах, владеть землей или частными предприятиями свыше определенных размеров, а также - о, конечно - избираться в парламент. Последнее, пожалуй, было наименее тягостным - с парламентаризмом в Италии должны были покончить со дня на день. Но были и другие запреты, вроде создания отдельных школ, высылки всех прибывших в страну после января 1919 г. евреев и т.п. ограничений.

Повезло лишь ветеранам войн, старым партийцам, просто пожилым и тем, кто успел счастливо жениться на итальянках (или же выйти замуж на итальянца) до опубликования новых законов. Остальные же... Десятки тысяч человек были уволены в первые же дни после принятия правовых актов, узаконивающих бесправный статус целой группы жителей Италии. Многие были высланы, а остальные отныне постоянно находились под дамокловым мечом, в ожидании чего-то похуже. Конфискации имущества постепенно стали общепринятой нормой ведения дел с "еврейскими торгашами". Выручало лишь итальянское благодушие и коррупция, но как долго они могли смягчать посуровевший режим?

Муссолини и тогда, и позже усиленно пытались обелить, отодвинуть от этого скользкого вопроса. Убеждают в том, что дуче якобы поддался фюреру и устроил "антиеврейский маскарад", на радость новому союзнику. Это неправда - на деле, германские нацисты до 1943 г. не пытались навязывать Италии собственные представления на еврейскую тему. "Не пытались" в том смысле, что не увязывали крепнущие союзнические отношениями между Берлином и Римом с требованиями введения государственного антисемитизма. Фактически, даже в личном общении между двумя вождями еврейский вопрос поднимался лишь один раз - на самой первой, не слишком успешной встрече 1934 г.

Для Гитлера это было вполне объяснимо. Он считал искоренение евреев из общественной жизни рейха неким "сверхрецептом", дающим его режиму неоспоримые преимущества перед другими странами. И вовсе не спешил делиться секретом успеха, а уж тем более навязывать его соседям - даже дружественной Италии. Зачем ему усиливать их? Только потом, когда Вторая мировая война приобретет "апокалиптический характер", фюрер начнет распространять свою "систему" на оставшихся союзников и оккупированные страны, стараясь сперва реализовать европейскую программу "очищения от еврейства", а затем уже просто надеясь отомстить и нанести урон торжествующим врагам хотя бы в этом смысле.

Нет, дуче принял антисемитизм по тем же причинам, что и римский шаг. Речь шла о своеобразном фашистском карго-культе, примитивном заимствовании Муссолини у своего успешного "ученика" Гитлера. Пусть мир возненавидит нас, в злобной насмешливости произнес Муссолини, итальянцам это только на руку. В характерном для него стремлении казаться цельной, никогда не изменяющей своим взглядам личностью, он принялся убеждать всех, что расизм и антисемитизм всегда были неотъемлемой частью фашизма и его личных убеждений.
На Большом фашистском совете такие утверждения восприняли скептически. Старые квадрумвиры, вроде генерал-губернатора Ливии, первого летчика Италии романтика-фашиста Бальбо или пожилого маршала де Боно, откровенно выступили против нового курса. Конечно, никто не припомнил дуче его социалистической молодости, но все же такой резкий и бессмысленный поворот не мог не встретить сопротивления. Выражение "еврейское засилье" было для них - как и для подавляющего количества итальянцев - пустым звуком, о чем Бальбо прямо сказал Муссолини, в присущем ему панибратском стиле. В ответ дуче разразился потоком оскорблений и угроз по адресу утративших хватку соратников.
Между тем, режим продолжал строжать. По-настоящему с евреями мы разберемся позже, заявил дуче, пока достаточно и того, что они прибиты булавкой к бумаге, как жук в альбоме естествоиспытателя. Итальянцы - вот наша главная задача, вот наша главная проблема. Эту нацию болтунов пора взять в оборот покрепче, решил Муссолини. Началась партийная кампания "культурной мелиорации".

Наконец-то появился фашистский стиль - сумбурное и эклектичное собрание вкусов, будто бы присущих новой Италии во всем, от музыки и кулинарии до архитектурного стиля и литературы. В основном, он выстраивался в качестве противопоставления "выродившемуся стилю англо-французской буржуазии", формируясь старым добрым методом от противного. Итальянцы, впрочем, и тут проявили себя не слишком организованно: ничего подобного арийскому или соцреалистическому искусству в стране так и не появилось.

Но вектор в любом случае был задан. В двадцатых годах фашисты унифицировали политическую и общественную жизнь страны, теперь настало время вплотную заняться массами. Уже упоминалось сколько усилий прикладывало движение для того, чтобы застолбить за собой будущее нации, ее молодежь.
В середине двадцатых годов, после того как все неправительственные структуры для детей (кроме католической) были распущены, итальянский фашизм создал свою организацию, но не довел дело до конца, как в рейхе или Союзе. Не был реализован главный принцип - всеобъемлемость. Родители могли выбирать: записывать ли своих чад сперва в волчат или волчиц, а затем уже в Балиллу (организация была названа так в честь генуэзского мальчика, начавшего в 1746 г. городское восстание броском камня в австрийского офицера) - или нет. В результате, вплоть до 1937 г., значительная часть детей и подростков не участвовала в подготовке фашистских резервов.

Какая же тут тотальность? Конечно, был еще обязательный час военно-спортивного фашистского обучения во всех школах, но все равно приходилось агитировать молодежь вступать в ряды балилл при помощи культмассовых мероприятий или заманивать бесплатными путевками на море, в санатории. Проще было сагитировать родителей - например, по партийной линии, но не все же были чиновниками или фашистами, в конце концов.
Положение начало исправляться в тридцатых годах, когда членство в молодежных организациях фашизма стало обязательным. Вступавшие приносили клятву верности Муссолини и Христу (именно в таком порядке), получая взамен возможность поучаствовать в подготовке железных шеренг бойцов фашизма. Самые маленькие фашисты (волчата и волчицы) получали трогательные деревянные винтовки и черные рубашечки.

Еще большие усилия, по мнению фашистов, требовались, чтобы расшевелить взрослых - и сделать из них "настоящих итальянцев эры Муссолини". "Настоящие колонизаторы", как теперь фашисты характеризовали итальянскую нацию, приучались к занятиям военно-спортивной подготовкой по "фашистским субботам". Если дети демонстрировали свой патриотизм на стенах домов, то отцам и матерям приходилось тяжелее. Экономическая ситуация в Италии постепенно ухудшалась, что не ничуть мешало фашистской пропаганде брать все новые и новые высоты в восхвалении режима и вождя.

Партийная этика все сильнее входила во внутреннюю жизнь обычных людей. Бедные, "пролетарские" итальянцы-фашисты обязаны были отказаться от буржуазного "вы", массово перейдя на товарищеское "ты". Рукопожатия тоже упразднялись, вместе с гольфом и французской кухней - истинные итальянцы должны были отныне приветствовать друг друга по-римски, вскидыванием руки. Чиновники милитаризовались, натягивая единую униформу, а партийным руководителям нижнего и среднего звена приходилось сдавать спортивные нормы - слабаки фашизму были не нужны.

Доставалось и высшему руководству. Покуда Муссолини был в хорошей форме, он любил устраивать внезапные проверки физическому состоянию своих ближайших подчиненных. Что могло быть приятнее чем взбежать по лестнице, легко оставляя позади толстых партийных секретарей и ревматических генералов?

Вскоре гимнастические испытания стали нормой для всех. В этом стремлении заново откопать глубоко зарытые доблести древнеримских времен, можно наблюдать проявления того же примитивного идеологического фетишизма, что и в копировании германского парадного искусства или нацистской расовой доктрины. Государство, т.е. партийная иерархия с вождем наверху - произвольно подавляло, унижало, принуждая миллионы людей регулярно исполнять ряд бессмысленностей, тем самым лишая их свободы и права распоряжаться собой. С этой точки зрения, антисемитские законы и физические меры по воспитанию нации являлись предметами одного порядка: все они были направлены на воспитание единомыслия, приучая итальянцев послушно следовать распоряжениям фашистского руководства.

Завершая процесс окостенения режима, Муссолини избавился от последних фиговых листков, могущих хоть как-то скрывать откровенную диктатуру. До сих пор существовавший парламент был наконец-то упразднен. К этому времени он стал для дуче местом где тот мог высказываться о внешней политике немного более сложным языком, нежели перед уличными толпами - и не более того. Тем не менее, само существование собрания, принципом которого была выборность, было к концу тридцатых годов глубоко чуждым фашистскому режиму явлением.

Избираемых депутатов заменили теперь назначаемые Муссолини члены национальных советов партии и корпорации. Новые представители нации не обладали никаким личным статусом - место в новом законодательном собрании они теряли вместе с партийным значком или положением чиновника. Некоторый противовес им составляли лишь сенаторы, назначаемые королем. Партийно-монархический дуализм все еще продолжал оставаться характерной чертой тоталитаризма в королевстве, где вслед за государственным гимном по протоколу немедленно исполнялся партийный.


Миру еще предстоит узнать сокрушительную силу нового итальянского флота!



С весны 1938 г. ситуация на германо-чехословацкой границе вновь начала обостряться. У одного из наиболее стабильных постверсальских государств Европы не оказалось ни одного дружественного соседа. Не говоря уже о Германии, поднимавшей проблему Судет (т.е. трех миллионов немцев, живущих в Чехословакии), территориальные претензии к Чехословакии предъявляли Венгрия и Польша. Прага сталкивалась со все большими трудностями и внутри страны - в Словакии набирали силу сторонники отделения от Чехии.

Судьба Австрии и явственное нежелание Франции защищать своих партнеров по Малой Антанте заставляли пражское правительство делать шаги навстречу Москве. Со второй половины тридцатых годов Чехословакия приобрела репутацию наиболее дружественной к СССР страны в Европе. К сожалению, это лишь подстегивало ее соседей, апеллирующих теперь к тому, что чешское государство постепенно превращается в "красный аэродром".

Муссолини, разумеется, никогда не любил Чехословакии. Разве не она шла в первых рядах санкционистов из Лиги Наций? Эта профранцузская республика никогда бы не смогла ему понравиться сама по себе, тем более он был равнодушен к ее судьбе теперь - судьбе, не связанной с Италией ничем общим. Далекая центрально-европейская страна являлась для немцев тем же, чем была для итальянцев Швейцария. Оба этих государства, утративших способности к управлению своими многочисленными народами, по мнению дуче ожидал распад. Распад - и поглощение соседями.

Несколько лет назад, в 1935 г. Италия высказывала дипломатическую обеспокоенность стремлением судетских немцев объединиться с рейхом, но теперь, после Эфиопии, Испании и Австрии, это было немыслимым. И Муссолини, и Чиано были более чем равнодушны к будущему "Чехо-немецко-польско-венгерско-карпато-украино-Словакии", как выражался по адресу этой страны дуче. У Рима не было даже желания половить рыбку в мутной воде и извлечь из нового кризиса хоть какую-нибудь выгоду. Дуче хотел лишь получать полную информацию о немецких планах - ради того, чтобы блистать прозорливостью перед журналистами и собственными подчиненными, а также случайно не зайти слишком далеко в какой-нибудь публичной речи.

Поэтому с самого начала германо-чехословацкого кризиса 1938 г. Италия подчеркнуто выступала в едином строю с нацистами. Какое-то время Муссолини был убежден, что фюрер блефует и максимум, что потребуется от итальянского фашизма сейчас - это газетные статьи и массовые митинги в поддержку "справедливых требований Третьего рейха". Дуче легко решился поразмахивать кулаками, потому что не без оснований полгал, что все дело уже решено - Англия решила поддержать Берлин в Судетском вопросе.

Однако, английская позиция не была - о, как всегда - слишком однозначной. Лондон разрывался между тремя задачами, на пути к решению каждой стояла теперь чехословацкая проблема, грозящая взорвать ситуацию в Европе. Империи, по мнению британского правительства, следовало стремиться либо предотвратить возгорание войны в Европе вовсе, либо избежать участия в ней (два возможность нацистам и коммунистам перебить друг друга), либо же оттянуть неизбежную войну с Германией до того времени, когда союзные армии и флоты будут готовы воевать с "перевооружившимся до зубов" рейхом.

Поэтому английская поддержка требованиям Гитлера была достаточно осторожной и сдержанной. Главным же камнем преткновения стало принципиальное различие в подходе к чехословацкому вопросу со стороны Лондона и Берлина. Англичане собирались поддержать инкорпорацию чешских немцев в рейх, но никак не полное уничтожение Чехословацкой республики - чего в конечном счете и добивался фюрер. Гитлер видел в "возвращении Богемии" лишь очередной шаг по пути на Восток, англичане же собирались надолго связать ему руки Судетами. Немцы очень спешили, а англичане - нет.

Каждый день, считали в Лондоне, приносит новые возможности, а значит - надо тянуть время. Германия получит своих судетцев, но не сразу и не просто так. Гитлера нужно связать определенным обязательствами, нужно научить его играть по правилам.
Франция, де-факто главный союзник Чехословакии, в общем и целом следовала в русле политики британского правительства. Правда, в позиции Парижа было больше страха и меньше оптимизма - англичане все еще полагали, что из ситуации можно выпутаться без особенных потерь, а вот французы уже не верили в благополучный исход. Кроме того, Париж выступал против любых референдумов среди чехословацких немцев - такая практика могла привести к голосованию в Эльзасе, считали французы, предпочитая попросту отдать Гитлеру Судеты - без всяких голосований.

Между тем, теряя терпения и не без оснований решив что его водят за нос, Гитлер плеснул бензина в костер осенью 1938 г. С характерной для него манерой сжигать корабли, он сам отрезал себе пути к дипломатическому отступлению, выступив перед партийными товарищами с набором ультимативных требований к чешскому правительству. Судетские нацисты и "германские патриоты" немедленно начали акции гражданского неповиновения, встретив жесткое сопротивление чехословацкой армии, действовавшей в режиме объявленного военного положения. Казалось, что повторяется ситуация 1914 г. - сперва достаточно вялотекущий кризис, затем внезапное обострение и всеобщая война.

Муссолини немного растерялся - как и всегда, он не смог предугадать Гитлера. Точнее сказать, что фюрер продолжал идти там, где дуче считал нужным остановиться. Говоря о различиях между диктаторами той эпохи, как правило говорят о том, что Гитлер-де останавливаться не мог органически, а Муссолини или Сталин могли, из чего проистекают выводы о диктаторах ответственных и безответственных. Подобный подход несколько упрощает ситуацию.

Хотя трудно отрицать присущую фюреру фанатическую веру в нацистскую идеологию, все же не стоит переоценивать за счет этого остальных его коллег по тоталитаризму. Фашистский дуче и советский генсек планировали свои действия исключительно в рамках собственных представлений о готовности их режимов к очередному этапу выполнения грандиозных планов.
В этом смысле, вина фюрера лишь в том, что он переоценивал собственные возможности и сильно спешил - других принципиальных различий в подходе ко внешней политике между диктаторами не наблюдалось. О подлинной ответственности государственных деятелей в данном случае не может быть и речи.

Сейчас же итальянский вождь не понимал зачем его немецкий коллега портит себе всю игру - ведь дело и так шло к известному результату? Обеспокоенный демонстрацией союзниками некоторой решимости и неготовностью Италии к грозящей начаться в ближайшие недели войне, он начинается задумываться над возможностью избежать немедленного вступления в надвигающийся конфликт. Это был вопрос тактики - Муссолини внутренне уже принял неизбежность будущей войны в Европе, готовился к ней как умел и знал, что будет воевать вместе с Германией против Франции и Англии. Но зачем же так спешить? В Испании еще идут бои и обе страны вполне могли бы отмерить себе четыре или даже шесть лет на подготовку.

Тем временем, англо-французская дипломатия обрабатывала чехов. Им обещали безусловное сохранение независимого существования, гарантированного союзниками, но для этого необходимо урегулировать вопрос с Судетами, не оставив у Гитлера никакой возможности для маневрирования. Иначе говоря, Лондон и Париж собирались накормить фюрера до отвала - за счет Праги, разумеется. В сентябре британский премьер Невилл Чемберлен дважды побывал в Германии, пытаясь найти точки соприкосновения с Гитлером.

Для англичанина это было трудным делом. Он находил немецкого канцлера отвратительным, пусть и старающимся выглядеть человеком слова. Антипатия была взаимной, хотя скрывать это у Гитлера выходило значительно менее успешно. Во время второй встречи с британским премьер-министров фюрер, уже знающий о том, что Судеты у него в кармане, вновь пошел на обострение. Он заявил, что не верит чехословакам и если те не очистят Судеты в течении ближайших дней, то германская армия сама выдворит их оттуда.

Муссолини в это время совершал рабочую поездку по Северной Италии, откуда он в каждой своей публичной речи солидаризировался со своим нацистским коллегой. Дуче спрашивал своих слушателей - стоит ли сохранение территориальной целостности очередной лоскутной державы новой мировой бойни? К этому времени его страхи о слишком раннем начале войны несколько поутихли. Он вновь преисполнился уверенности в том, что англичане и французы не захотят сражаться из-за Судет, а потому без особенных опасений сообщил им по неофициальным дипломатическим каналам о том, что Италия будет строго придерживаться союзнических отношений с Германий в случае начала общеевропейской войны.

Это обескуражило союзные столицы, там все еще надеялись перетянуть Италию на свою сторону. Тем не менее, в Лондоне и Париже считали, что именно дуче может повлиять на фюрера, предотвратив нападение на Чехословакию. Буквально за несколько часов до анонсированной Гитлером атаки, английский посол в Риме передал личное письмо Чемберлена для Муссолини. Дуче просили убедить Гитлера отложить любые боевые действия, дав шанс европейской дипломатии на урегулирование конфликта.
Конечно, Муссолини торжествовал - впервые с 1936 г. он вновь в центре внимания! Все взоры, все надежды обращены к нему - что может быть лучше этого? Он наслаждался унижением английского кабинета, столь очевидным для него. Эти слабаки во фраках, сделавшие из кошек культ, не заслуживают ничего другого - торжествовал он.

Дуче собственноручно, по телефону, проинструктировал итальянского посла в Берлине в нужном духе - бедняге пришлось очень поторопиться, чтобы успеть передать послание Муссолини фюреру. Гитлер был несколько обескуражен внезапной инициативностью итальянцев, но посредничество все же принял. Его уступка, впрочем, была достаточно оскорбительной: отсрочка нападения на сутки, с тем условием, чтобы лидеры Англии, Франции и Италии встретились с ним в Франкфурте-на-Майне или Мюнхене на следующий день. Он все еще рассматривал локальную войну наиболее удобным для себя решением, позволяющим одним ударом смести с доски Чехословакию и продемонстрировать силу германского оружия.
Тем не менее, союзники охотно ухватились за вырванную у фюрера возможность возобновить переговоры. Гитлер предоставил право назначения места встречи Муссолини (демонстрируя тем самым определенное равнодушие к перспективам конференции) и тот выбрал полюбившийся ему Мюнхен. Делегации англичан и французов прилетели на самолетах, Муссолини и Чиано приехали на поезде. Гитлер подчеркнуто тепло встретил дуче за сотню километров до баварской столицы, проделав дальнейший путь к ней вместе с ним. Он был настроен фаталистично, ожесточенно и не испытывал к грядущей дипломатической игре никакого азарта, столь свойственного ему ранее.

В ходе работы конференции (фактически - десяти человек) Гитлер был подчеркнуто безучастен. Казалось, что вся его энергия ушла на первую вспышку - обращение к собравшимся, в ходе которого он подтвердил свое намерение так или иначе разрешить затянувшийся кризис в самое ближайшее время. Практическую работу взял на себя Муссолини, раздавший на встрече свой меморандум, являвшийся итальянским изложением требований Берлина.
Этот документ и был принят за основу "Мюнхенского соглашения" - уже через несколько часов стало очевидным, что работа конференции приобретает сугубо технический характер, посвященный вопросу передачи немцам Судет. Остальная часть встречи свелась к не слишком успешным попыткам Муссолини изображать из себя дипломата-полиглота и обворожительно светского человека.


Муссолини смотрит на Чемберлена как гангстер на лорда



Не особенно выдающиеся французские представители посчитали, что дуче сыграл в Мюнхене первую скрипку, но более проницательные англичане отметили другое. Муссолини явно опасался срыва встречи, сильно нервничал и вел себя перед Гитлером почти подобострастно. Последнее расхождение между союзниками в оценке поведения дуче можно отнести за счет разности темпераментов латинской и англосаксонской рас. Тем не менее, очевидно, что мнение французских дипломатов на счет степени влияния Муссолини на Гитлера было глубоко ошибочным.

Мюнхен стал последней внешнеполитической вершиной взятой итальянским вождем. Он стал главным радующимся итогам конференции: уже как семьдесят лет Италия не играла такой выдающейся роли в мировой политике! Был доволен и Чемберлен, сумевший переиграть Гитлера на ниве народной дипломатии: не молодой уже британский консерватор летал на самолетах, вел утомительные переговоры с лично неприятными ему людьми, уговаривал друзей и недругов, но все-таки сумел сохранить мир. Гитлер публично заявил о том, что у него больше нет территориальных претензий в Европе, а главное - подписал декларацию о принципиальной недопустимости войны между Германией и Англией.

Французы в этом случае оказались трезвее англичан и не обманывались насчет конечных итогов соглашения, оценивая его как безусловное дипломатическое поражение своей страны и Антанты в целом. Забавно, но недовольным был и Гитлер. То, что для Муссолини было огромным и легко доставшимся успехом, фюрер рассматривал как потерю времени, уступку, вырванную у него англичанами. В ретроспективе, Гитлер назовет Мюнхен одной из величайших своих ошибок.
Трудно с этим согласиться. Скорее дело было в том, что стоящий в нескольких шагах от пропасти Гитлер попросту выстраивал задним числом наилучшие комбинации ведения Второй мировой войны, пытаясь объясниться перед потомками за ситуацию 1945 г.

А пока немцы и итальянцы торжествовали. Попытки Москвы поиграть в европейскую политику, поддержав Париж и Прагу, были пресечены при помощи самих французов. Союзники потерпели унизительное дипломатическое поражение. Чехословакия же определенно шла ко дну. Словаки почти открыто взяли курс на отделение, да и внутреннее положение в самой Чехии было теперь далеким от стабильного.

В Мюнхене венгерские и польские территориальные претензии решили обсудить позднее, но отчаявшееся пражское правительство предпочло урегулировать их немедленно, без каких-либо конференций согласившись на требования Варшавы и Будапешта. Самый серьезный из европейских кризисов тридцатых годов закончился. Если бы речь шла не о нацистском режиме и шакальих повадках восточных и южных соседей Чехословакии, то его итог вполне можно было считать вполне благоприятным. Увы, в Берлине и не думали останавливаться, рассматривая "возвращение домой" судетских немцев всего лишь как шаг на пути к великим завоеваниям на Востоке.

Фюрер, на которого произвели впечатление и вызвавшая у союзников панику итальянская поддержка Германии, и нежелание Лондона прибегать к помощи Советского Союза, и поведение Польши, скрепя сердце подарил Чехословакии еще полгода существования. Он пришел к выводу, что Лондон и Париж не станут воевать ни за одного из своих восточноевропейских союзников. В следующий раз не будет уже никаких конференций, время цветочных войн закончилось.

А Муссолини был недоволен слишком уж явственно обозначившейся у итальянцев радостью в мирном исходе кризиса. А Корсика? А Ницца? А Суэц и Гибралтар? Разве они уже возвращены Италии? Пропагандистская кампания была усилена. В то время как англичане и французы наконец-то признали императорский статус итальянского короля, фашисты затрубили в рог войны еще сильнее.



Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments