Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Categories:

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с Эфиопией, лежит тут.


На Аддис! на Абебу! На все вместе!


Муссолини никогда не любил германцев - любых, в том числе и древних. Ему не нравилось то, что их короли-варвары разрушили его любимую Римскую империю, а затем создали на ее руинах свою, тысячу лет удерживая бессильные итальянские государства под властью германских императоров. Не слишком отличая кайзеров Второго рейха от «извечных врагов» - австрийских Габсбургов, с которыми Италия провоевала весь XIX век, Муссолини не делал скидок и для такого наполовину германского государства, как Швейцария, с ее республиканским устройством. Впечатления голодного итальянского разнорабочего от сытых и довольных собой швейцарских бюргеров накрепко впечатались в его память.

События Мировой войны только укрепили антипатии Муссолини - Италия сражалась с «тевтонами», в число которых входили и правящие династии, и социал-демократические партии Германии и Австро-Венгрии. Все они были врагами Италии, и в 20-е годы германский реваншизм беспокоил Муссолини немногим меньше, нежели его французских союзников. В качестве премьер-министра диктатор мог сколько угодно декларировать собственную отстраненность, но его нервная реакция на любые упоминания о положении тирольцев, ставших после Мировой войны подданными итальянского короля, выдавали обеспокоенность будущим. В любом случае дуче был принципиальным противником любых сильных соседей, в Европе он желал видеть лишь одно крепкое государство - Италию.

Если Австрия постепенно оказывалась под все большим влиянием дипломатии Рима, то с Германией все обстояло намного сложнее: перефразируя Бисмарка, можно было сказать, что итальянский парусник не мог взять на буксир германский пароход. Слишком несоразмерной была мощь этих стран, даже несмотря на то, что Италия считалась одной из победившей в Мировой войне стран, а немецкие генералы еще в начале 30-х уверенно предсказывали поражение Германии в оборонительной войне с Польшей.


Трудно сказать, осознавал ли Муссолини, что Германия недолго будет пребывать в своем нынешнем плачевном состоянии, но в 20-е годы он не предпринимал никаких шагов для сближения с демократическим республиканским рейхом. Да и нельзя было ожидать, чтобы дуче нашел общий язык с президентом фон Гинденбургом - великим полководцем Мировой войны и тогдашним олицетворением вселенского зла для журналиста Муссолини. Итальянцы закрывали глаза на осторожное военное строительство Веймарской республики, даже принимая в этом процессе небольшое участие (в пику Франции), но никаких дипломатических последствий от этих контактов не последовало. Политические изменения, произошедшие в Германии между 1932-1934 гг., также не вызвали в итальянском диктаторе беспокойства. Он словно старался не замечать перемен, высокомерно отвергая претензии национал-социалистической партии Адольфа Гитлера на идеологическое родство с фашистским движением. Немецкие национал-социалисты, по мнению Муссолини, были всего лишь жалкие плагиаторы, к тому же порочащие фашистскую идею своей жестокостью и примитивной расовой доктриной. Само слово «социализм» тогда могло лишь оскорбить его! Дуче насмехался над коричневорубашечниками в те времена, когда они еще были только политическим движением, - ничего не изменилось и в первый год нахождения нацистов у власти.

Дипломатическая отстраненность Италии, вкупе с жесткой, если не сказать жестокой политикой ассимиляции в итальянской части Тироля (надо заметить, что эта межнациональная проблема не вполне разрешена и поныне), казалось бы, обрекала Рим и Берлин на противостояние, но новый рейхсканцлер Германии словно не замечал этого. Это было тем более удивительно, что сам Гитлер был австрийцем, а следовательно, как считали очень многие, человеком, априори настроенным к Италии враждебно. Это было заблуждением (по иронии судьбы, в то время польские дипломаты столь же ошибочно полагали, что австриец на посту главы германского правительства будет для Варшавы намного более удобным партнером, нежели какой-нибудь твердолобый пруссак) - подобно многим немцам, фюрер Италию любил и восхищался если не ее противоречивым настоящим, то великим прошлым.

«Артистизму» австрийца импонировали красочные и громогласные пропагандистские шоу, к которым были так склонны фашисты. Не мог ефрейтор Гитлер не замечать и параллелей в биографиях - своей и капрала Муссолини. На самом деле два эти человека были совсем разными, но когда факты мешали рождаться образам? Еще в 20-е годы, когда большинство немцев считали итальянскую политику такой же безусловно враждебной Германии, как французская или польская, лидер нацистов отмечал, что в отличие от Франции, всегдашнего врага немцев, Италия уже завтра вполне может стать союзником.

Он не только закрыл глаза на обидный отлуп, когда Муссолини, через итальянское посольство, довольно грубо отказал стремительно набирающему сторонников Гитлеру в простом дружеском жесте - собственном портрете с автографом, но и не отвечал на резкие выпады своего кумира против германской истории. В общем-то, он был согласен с дуче. Если такие «романтики» национал-социализма, как Генрих Гиммлер, действительно увлекались германской стариной, то Гитлер лишь выхватывал из нее интересные ему фрагменты, трактуя их в нужном русле с легкостью дилетанта. Фюрер был в не меньшем, чем дуче, восторге от Древнего Рима и искал не конфликтов, а личной встречи с Муссолини. Он полагался на «дипломатию вождей», стоящих выше рутинной государственной мудрости старой Европы. В конечном счете, утверждал фюрер, все решает соотношение сил: если немцы хотят вернуть себе Тироль, то рейх должен вновь стать господствующей силой в Европе, как это было во времена Карла Великого, Гогенштауфенов, Габсбургов и Гогенцоллернов. И если в процессе этого становления Италия может помочь в качестве союзника, то так тому и быть - не стоит жертвовать этим ради эфемерных попыток облегчить положение немецкого меньшинства в этой стране: «Угнетенные земли будут возвращены не с помощью пламенных протестов стоящего на коленях рейха, но силой меча».

Но если итальянский Тироль и не являлся самой острой проблемой для нацистской внешнеполитической программы, то в 1933-34 гг. на итало-германских отношениях все равно лежала тень «австрийского вопроса». В 1925 году Муссолини публично заявил, что его правительство «никогда не сможет допустить такого открытого нарушения мирного договора, как аннексия Австрии». Это вызвало шквал негодования в обеих германских державах - шквал, который не мог изменить твердого намерения союзников по Антанте не допустить нового объединения Берлина и Вены. Постепенно в Лондоне и Париже пришли к молчаливому признанию «австрийского вопроса» вотчиной Муссолини. Послевоенные австро-итальянские отношения трудно было назвать дружескими, но к началу 30-х годов разрушенная волею победивших союзников Австро-Венгерская империя стала на какое-то время сферой практически монопольного влияния Рима. Вена и Будапешт вместе будут последовательно отстаивать итальянские интересы в Лиге Наций во время войны с Эфиопией, вместе они выступят и против санкций. Если для оказавшейся в изоляции Венгрии, окруженной странами профранцузской Малой Антанты, добрые отношения с Италией были вопросом дипломатической целесообразности, то для Австрии дело обстояло намного серьезнее.

Перед австрийским правительством нависал вопрос политического выживания: значительная часть населения страны желала объединиться с Германией, и только «диктат Версаля» стоял на пути у этого объединения. Вместе с союзниками дуче гарантировал «независимость Австрии» (то есть обособленность от Германии), а географическое положение обеих стран делало его ключевым игроком в этой части Европы. Фактически, к 1934 году Вена превратилась чуть ли не в сателлит Рима - настолько сильным было влияние Италии на австрийские дела. Значительно большим, нежели у французов на Польшу или Румынию.

Именно потому, что в 1932 году у дуче в руководстве Австрии появился «свой человек». Им стал канцлер Энгельберт Дольфус, популист правого толка, тоже не желавший иметь ничего общего с любым германским рейхом – ни демократическим, ни с национал-социалистским. Муссолини быстро нашел общий язык с этим австрийским политиком, который был не только примерным католиком, но и почитателем итальянского фашизма. После консультаций с дуче Дольфус не стал медлить, а решительно разрубил затянувшийся узел внутренних проблем: он без особых трудностей подтолкнул недальновидных австрийских левых к мятежу, легко подавил его, после чего нанес удар по парламенту и принялся создавать что-то вроде «австрийского фашизма».

Какая ирония - Вена, веками руководившая внешней и внутренней политикой многочисленных итальянских государств, следовала отныне в фарватере римской политики. Военные обеих стран проводили «технические консультации» с единственной целью - не допустить захвата Австрии германскими войсками. По распоряжению Муссолини итальянцы начали снабжать австрийские вооруженные силы, нисколько не озабочиваясь положениями Сен-Жерменского договора, ограничивающего военную мощь Австрии. Военные маневры и парады австрийской армии отныне не обходились без итальянских танкеток.

Гитлер, в это время только осваивающий роль государственного деятеля, отреагировал на все эти события в «партийном стиле». Негласно поддерживаемые Германией австрийские нацисты устроили в своей стране что-то вроде «ползучего восстания», нападая на чиновников и разрушая инфраструктуру. К лету 1934 года ситуация в Австрии находилась в центре европейского внимания. Позиции Италии оказались под угрозой.
Между тем немецкие консерваторы и правые, пока еще остававшиеся у власти в Третьем рейхе, продолжали надеяться найти в Гитлере «своего дуче». Они разделяли стремление фюрера поскорее отправиться с визитом в Италию, но совсем по другим причинам. Если Гитлер рассчитывал наладить личные контакты с «самым великим из итальянцев», то немецкие дипломаты хотели отрезвить своего канцлера.

Встреча с Муссолини, считали они, будет подобна ушату холодной воды. Слишком много внешнеполитических инициатив предпринял Гитлер в 1933-34 гг., его необходимо было урезонить. И кто в Европе лучше справится с этой задачей, кроме итальянского диктатора? Пускай он спустит «австрийского мечтателя» на грешную землю, а национал-социалистский фюрер убедится, что «народный режим» вполне может совмещаться с аристократией в высших эшелонах власти и - быть может? - монархией. Корни этой убежденности части немецких правых и консервативных центристов уходили в 20-е годы, когда в Германии многие мечтали о своем, немецком, «дуче» - человеке, сплотившем нацию без излишних потрясений. Реальный Муссолини был еще раз подменен образом - наивные германские монархисты и не подозревали, с каким презрением относился итальянский диктатор к их мировоззрению.

Тем временем безуспешно летавшего в Рим ради попытки организовать встречу вождей Германа Геринга сменил человек рейхспрезидента, вице-канцлер Франц фон Папен - он-то и сумел убедить дуче пригласить фюрера посетить Италию с визитом. В середине июня 1934 года долгожданная встреча наконец состоялась. Если Муссолини уже считался и был настоящим диктатором, чья воля, по сути, была ограничена лишь общественным мнением, то Гитлер все еще был скован остатками правовой системы республиканского государства, президенством фон Гинденбурга и партийной оппозицией в лице штурмовиков Эрнста Рема. В том же 1934 году фюрер освободится от всех этих сдерживающих факторов, но в момент встречи с дуче его позиции, равно как и политическое будущее, были не вполне ясны. Муссолини явно не ожидал от этой встречи слишком многого, но все же постарался продемонстрировать своему «нелюбимому ученику» достижения фашистского режима.

14 июня 1934 года правительственный «юнкерс» приземлился неподалеку от Венеции. Канцлер Германии вышел из самолета в штатском - премьер Муссолини ожидал его в военной форме. Партикулярное платье не шло обоим диктаторам, но Гитлеру - особенно, так что дуче легко заработал несколько очков на этой ярмарке тщеславия. На фоне роскошно одетого Муссолини Гитлер в своем мешковатом костюме и помятом плаще казался провинциальным журналистом или коммивояжером - достаточно тщедушная фигура австрийца не скрадывала досадной ошибки в выборе гардероба. Корреспонденты, собравшиеся на аэродроме для того, чтобы запечатлеть «исторический визит», нашли немецкого вождя довольно невзрачной фигурой, совершенно потерявшейся на фоне бравого итальянского лидера. Что ж, дуче действительно был шире фюрера в плечах и груди - сказывались регулярные физические нагрузки, - но уж точно не выше своего гостя, ибо при росте в 1,69 метра «не дотягивал» до австрийца целых 6 сантиметров. Тем не менее, благодаря сапогам, высоким головным уборам и многолетнему соседству с полутораметровым итальянским королем, Муссолини всегда казался несколько выше, чем был на самом деле. Пожалуй, то же самое можно было бы отнести и к его успехам в международной политике.
Так или иначе, но Гитлеру оставалось лишь кусать локти - партийную униформу, хоть немного способную конкурировать с итальянскими мундирами, он все равно оставил дома.

Первый день визита немецкая делегация, страдавшая от жары и комаров, провела на вилле неподалеку от Венеции. Переговоры шли не то, чтобы трудно, а скорее вяло. Фюрер критиковал неуступчивость и враждебность Франции, а дуче, самонадеянно пытавшийся разговаривать на немецком, осторожно кивал тирадам своего гостя, не выказывая, впрочем, особого интереса. Гитлер говорил об идеологическом противостоянии с большевиками, Муссолини равнодушно соглашался - для него это был уже пройденный этап. Далекие северные коммунисты волновали его меньше всего на свете, особенно в период, предшествовавший войне с Эфиопией.

Наконец стороны приступили к обсуждению австрийских дел. Широким жестом, опережая дуче, Гитлер сразу отказался от любых попыток инкорпорировать свое бывшее отечество в рейх и даже согласился поддержать новый режим Дольфуса, особенно если тот включит в правительство нескольких нацистов. Это была классическая дипломатия фюрера: общие заверения о далеком будущем в обмен на практические уступки прямо сейчас, сегодня. Муссолини одобрительно воспринял слова Гитлера, но уклонился от шитого белыми нитками предложения немца не присоединиться к англо-французским гарантиям независимости Австрии. Фактически, на этом настоящие переговоры и закончились - второй день встречи был посвящен не «реальной политике», а массовым общественным мероприятиям, столь любимым обоими политиками.

Дуче повез своего гостя в Венецию. Гитлер с неподдельным интересом смотрел на небольшие суда итальянских ВМС, был совершенно очарован итальянской оперой, а вот парад, организованный итальянскими балиллами, вызывал у немецких визитеров иронические улыбки: южная экспрессия и обычная для итальянцев неорганизованность ничуть не впечатлили их. Итальянцы все еще оставались итальянцами, несмотря на двенадцатый год фашистского режима.

Некоторые наблюдатели говорили о завуалированной пощечине со стороны хозяев - венецианцы-де бурно приветствовали дуче, почти полностью игнорируя Гитлера. В условиях тоталитарной державы это не могло быть ничем иным, кроме как сознательным намерением унизить - уж овации фюреру Муссолини мог при желании обеспечить безо всякого труда. Другие, напротив, отмечали радостный энтузиазм горожан и тот факт, что на знаменитой площади Святого Марка собралось больше полумиллиона человек, бурно приветствовавших обоих вождей. На самом деле никакого намерения унизить гостя у Муссолини не было, равно как и не было никакого смысла в организации столь примитивного жеста. Во многом «провал» этих переговоров - плод последующих домыслов, послевоенная легенда - миф, в рамках которого изначально очень плохо относящийся к Гитлеру Муссолини постепенно попадает под влияние фюрера. Итальянский диктатор действительно недолюбливал Германию (как и всех остальных соседей, да и все страны в мире), но ничего скандального теми июньскими днями 1934 года не произошло.

Тем не менее тогдашние переговоры с германским канцлером еще не вызывали у дуче того прилива энтузиазма и бодрости, которые неизменно отмечались его окружением начиная с 1937 года и до самого конца. Мешал языковой барьер - несмотря на свои претензии на знание немецкого, Муссолини владел им весьма слабо, по крайней мере, недостаточно для того, чтобы полностью понимать фюрера, частенько использовавшего словечки и обороты из баварского диалекта. Да и общих тем, помимо австрийской проблемы, у них тогда почти не было - дуче готовился к войне в Африке, ревниво следил за политикой Югославии на Балканах, а проблемы все еще разоруженной Германии его интересовали мало, не говоря уже о «еврейском вопросе». Поэтому в Венеции он рассказывал своему гостю о пользе спорта, на что тот отвечал пространными рассуждениями, в характерном для Гитлера сочетании практических и абстрактных высказываний. Муссолини слушал эти тирады с непроницаемым лицом, что для одних было свидетельством неодобрения, но на деле скорее означало непонимание. «Чистая идеология» никогда не была для него особенно интересной темой, а потому, убедившись, что Гитлер предпочитает «философствовать», дуче в значительной мере утратил интерес к общению.

Вечером того же дня Гитлер улетел, оставив у Муссолини о себе неприятное впечатление. Характерно, однако, то, что дуче, при всем своем нарочито демонстрируемом впоследствии скептицизме, так ни разу и не сумел переговорить фюрера, навязать ему свою тему для разговора. Даже тогда, когда он представлял великую державу - победительницу в Мировой войне, а Гитлер отчаянно боролся за равные права в международных делах. Все это противоречит тогдашним, да и сегодняшним представлениям о доминировании Муссолини над Гитлером на этой встрече.
Даже с чисто практической точки зрения трудно назвать состоявшуюся встречу однозначно успешной для итальянцев. Не имевший реальных козырей Гитлер фактически добился обещания включить нацистов в австрийское правительство, не поступившись ничем, кроме констатации факта существования этого самого правительства. Уже начавшая было становиться привычной итальянская монополия в австрийских делах была поставлена немцами под вопрос.

Любопытны и впечатления, вынесенные из встречи обоими вождями. Фюрер перед своими приближенными отзывался о визите в положительных тонах, но был ли он искренен? Вряд ли. Не почувствовать напряженности в отношениях с итальянцами было нельзя, но Гитлер не мог признаться в разочаровывающем отсутствии энтузиазма со стороны дуче. Это значило бы унизиться перед собственными консерваторами и разрушить всю его внешнеполитическую концепцию. Гитлер верил в будущий итало-германский союз, и был абсолютно прав. Противоречия обеих стран относительно Австрии и судьбы южных немцев, оказавшихся после войны под итальянским подданством, не шли ни в какое сравнение, ни с франко-итальянскими территориальными спорами (в Европе, Средиземноморье и Африке), ни с многовековым франко-германским антагонизмом. Наконец, фюрер был очарован собственно Италией, что в немалой степени скрадывало любые негативные впечатления от общения с дуче.

Муссолини же определенно переживал состояние, которое можно было охарактеризовать как «размахивание кулаками после драки» - несвойственная обычно позиция для морального победителя. Он отпустил в кругу ближайших помощников несколько язвительных замечаний в адрес Гитлера, наиболее известным из которых стало определение «болтливый монах». Возможно, подмечено это было достаточно метко, но даже в этом случае ничем иным, как остроумием на лестничной клетке, назвать это было нельзя. В любом случае, ни к какому повороту во внешней политике Италии эта встреча не привела и представления Муссолини о немецком фюрере не поколебала.


Граф Чиано - новый министр иностранных дел.



С момента встречи вождей прошло чуть больше месяца, когда немцы предприняли попытку разрешить южногерманский вопрос одним ударом. В Австрии местные нацисты попытались устроить переворот, немедленно подавленный армией. Тем не менее ситуация продолжала оставаться тревожной - путчисты смертельно ранили канцлера Дольфуса, а в Риме ожидали, что случившееся всего лишь прелюдия к началу вторжения со стороны Германии пусть и не регулярных, но вооруженных отрядов. Эти опасения красноречиво свидетельствовали о том, что ни о какой психологической победе Муссолини над Гитлером говорить не приходилось. Дуче нервничал, не зная, как именно ему следовало действовать в сложившейся обстановке: впервые столкнувшись со столь агрессивной тактикой, он растерялся. Муссолини и сам любил использовать такие методы, но еще никогда не становился их жертвой.

Между тем новый австрийский канцлер - Курт Шушниг, политический преемник покойного Дольфуса, спешно вылетел в Италию, рассчитывая заручиться политической и даже военной поддержкой Рима. Продолжавший колебаться Муссолини все же решил не уступать и по инициативе своего заместителя в министерстве иностранных дел отправил на австрийскую границу несколько дивизий. Итальянцы постарались выступить как можно более демонстративно - и Гитлеру оставалось лишь отступить. Фюрер обвинил в случившемся расстрелянного недавно Эрнста Рема и преданных ему штурмовиков СА - они-де попытались вести собственную внешнюю политику в нарушение достигнутых на встрече в июне соглашений. Дуче такой ответ принял, и положение несколько разрядилось.

К сожалению для Италии, Муссолини не вполне уяснил себе причины собственной дипломатической победы: австрийский режим продемонстрировал неспособность защититься самостоятельно, выступление итальянских дивизий было эффектным шагом, но вот вопрос - насколько эффективным? Удовлетворившись дешево доставшимся триумфом, дуче не слишком ответственно подошел к его закреплению - как уже говорилось, на последовавшей в 1935 году конференции в Стрезе его намного более интересовала англо-французская политика в отношении готовящегося завоевания Эфиопии. Муссолини не оценил важность укрепления союзнических отношений в ключевом для Рима австрийском вопросе, а Лондон и Париж были только рады тому, что Рим в одиночку брался защищать Вену от нацистов - это наилучшим образом гарантировало сохранение итало-германского антагонизма. Последовавшие затем события в Африке окончательно подорвали и единый дипломатический фронт между Лондоном, Парижем и Римом - подорвали они и возможности Италии, которая в 1935-1936 годах с чисто военной точки зрения уже не смогла бы защитить Австрию. В конечном счете победа Муссолини стала возможна только из-за неловкой торопливости Гитлера, очертя голову бросившегося реализовывать образовавшуюся возможность - дуче победил, но закрепить победу не сумел. Австрийские ворота в Италию оказались открытыми.

Осенью произошло еще одно нашумевшие событие, обнаружившее разобщенность в лагере «победителей 1918 года». Во Франции был застрелен король Югославии Александр I, от пуль нападавшего умер французский министр иностранных дел Луи Барту, погибли и несколько человек из толпы. Террорист, как это не раз оказывалось в прошлом, оказался выходцем с Балкан – он был членом радикальной македонской группировки Болгарского королевства. Уроженцы потерпевшей в Мировой войне поражение Болгарии объединились в тайную организацию, главной мишенью которой стала Югославия - главный бенефициар послевоенного территориального передела на Балканах.

Европейская пресса не скрывала подозрений - не стоит ли Муссолини за этим убийством в Марселе? И действительно, картина вырисовывалась зловещая - как оказалось, болгарские террористы поддерживали самые тесные контакты с хорватскими усташами, еще одними радикалами на многострадальных Балканах. Хорваты, некогда верно служившие австрийским императорам, не желали жить в «сербской Югославии», и Белград немало волновало положение в самой западной провинции королевства. Масла в огонь подливало то, что все противники Югославии находили теплый прием и поддержку в Венгрии и Италии. Для заинтересованных лиц и раньше не являлось секретом, что итальянский диктатор всячески вредит сербам, действуя в тесном контакте с венгерским режимом адмирала Хорти, но еще никогда противникам Белграда не удавалось добиваться такого «успеха». По Европе поползли слухи о том, что в деле замешаны не только венгерское и итальянское правительства, но и германские национал-социалисты. Некоторые время в воздухе витало слово «война» - отношения между Белградом, Римом и Будапештом упали до нижайшей точки.

Однако к началу 1935 года кризис затух, так и не вспыхнув: несмотря на все подозрения, доказать действительную связь между террористами и официальным Римом и Будапештом было невозможно. Муссолини и в самом деле поддерживал сепаратизм в Югославии, но нет ни малейших доказательств его причастности к убийству сербского короля и французского министра. Его вина, что называется, не была конкретной: как главы государства, укрывавшего террористов на своей территории и поддерживавшего их материально. Дуче не отдавал приказов хорватским или болгарским радикалам, он «всего лишь» поддерживал эти движения, желая ослабить своего главного балканского противника. Венгры в своей поддержке террористов зашли намного дальше, что же до «германского следа», то он так и остался журналистской «уткой».
Разумеется, Париж или Белград имели полное право использовать эти события как пресловутый «казус белли» - но если сербам напасть на Венгрию мешала Италия, решительно поддержавшая Будапешт, то у французов все обстояло еще сложнее. Дипломатия покойного министра не нравилась многим французским политикам, а ответственные государственные мужи считали безмерной глупостью нарываться на войну с Италией, имея под боком национал-социалистический рейх. И ради чего? Ради Югославии? Еще меньше энтузиазма проявили англичане, справедливо указавшие на то, что французы проявили всегдашнюю безалаберность в организации визита балканского монарха: меры безопасности, предпринятые хозяевами, не выдерживали ни малейшей критики.

В результате единственными пострадавшими (не считая, конечно, погибших в Марселе) оказались югославские венгры, которых белградское правительство принялось массово выдворять из страны. Будапешт скрепя сердце неофициально признал за собой часть ответственности за случившееся, пообещав строже относиться к «политическим эмигрантам» из Югославии. Официальный Рим не счел нужным предпринимать даже таких шагов навстречу Белграду - Муссолини считал такие поступки проявлением слабости.

Эфиопская война привела к постепенному потеплению в итало-германских отношениях. Поддержка нацистами Италии во время «санкционной кампании» не была забыта Римом - в 1935 году делегация фашистов впервые посетила национал-социалистический съезд в Нюрнберге. Фашистская пресса «не заметила» серии статей в германских газетах, достаточно критичных по отношению к итальянской внешней политике, а дуче сделал несколько публичных высказываний явно прогерманского характера. О защите Италии на Дунае уже не упоминалось, хотя Муссолини и продолжал выступать перед англо-французскими дипломатами в амплуа единственного европейского лидера, способного остановить Гитлера.
Но время шло, и к лету 1936 года многое в европейской политике изменилось. Германия уже открыто восстанавливала армию и свой суверенитет на Рейне, переживала медовый месяц в отношениях с Англией. Французы искали утешения в контактах с СССР и занимались укреплением межсоюзных отношений в рамках Малой Антанты.

Из Рима за этими процессами наблюдали со смесью ревнивого недовольства и опаски. Разрыв с англо-французами означал, что Италия может оказаться одинокой в попытках сохранить свое господствующее положение в Австрии. Если в 1934 году Муссолини готов был защищать Вену от Берлина, а Будапешт от Парижа, то к 1936 году возможности итальянской дипломатии в этом направлении были практически исчерпаны.
Несмотря на победу в Эфиопии (а на деле – благодаря ей), вдумчивый наблюдатель мог бы отметить уменьшение реального влияния Италии в Европе. Слишком дорого стоила эта война, слишком много ресурсов требовало удержание завоеванного. Несмотря на официальное завершение войны в мае, еще осенью 1936 года итальянским войскам приходилось отражать атаки не сложивших оружия эфиопов прямо на улицах Аддис-Абебы.

Партизанская война в Восточной Африке отвлекала десятки тысяч солдат, и военные возможности Италии оказались подорванными. Теперь уже бряцание оружием на австрийской границе не выглядело таким уж безопасным делом - особенно на фоне масштабной военной программы Германии.
Возрождающаяся мощь Германии и сепаратный (от англо-французов) курс Италии делали очевидным изменившийся баланс сил: и Австрия, и Венгрия постепенно переставали ориентироваться исключительно на Рим. У дуче явно не выходило выигрывать на всех досках одновременно: он хотел сразу слишком многого - и пропагандистской победы над бывшими союзниками, и сохранения Германии в прежнем веймарском военном бессилии, и господства Италии на Балканах и в Средиземном море.

Столкнувшись с возросшими трудностями, преисполненный презрения к демократическим правительствам Англии и Франции, Муссолини начинает коренной пересмотр внешней политики Италии. Зачем Риму таскать каштаны из огня для англо-французской буржуазии и рисковать войной с Германией из-за Австрии? Это бессмысленно, подлинные интересы империи лежат в бассейне Средиземного моря, Африке, на Балканах. И на всех этих направлениях Италии противостоит вовсе не Берлин, а Париж.

Муссолини приходит к мысли о необходимости новой войны, но уже не в Африке, а с Францией. Победа над такой страной не только вознесла бы престиж Италии на неслыханную высоту, но и полностью изменила бы положение сил в Европе и мире. Дуче мечтает о войне с французами, с последующим урегулированием старых территориальных споров в пользу Рима. Шаг за шагом Италия начинает подготавливаться к грядущему противостоянию – как обычно, сперва разворачивая пропагандистскую кампанию, а затем уже и военно-стратегическую. Тот факт, что подготовка эта велась «по-фашистски», то есть кое-как, не отменял главного - с 1936 года внешняя политика фашизма исходила из того, что в будущем Италии неизбежно предстоит воевать с Францией. И конечно же, такая война была немыслима без надежных союзников - Муссолини, пусть и уверенный в несравненной военной мощи Италии, все же не предполагал сражаться с французами один на один. Требовался другой дипломатический курс.

Проводить в жизнь новую имперскую линию была призвана родственная кровь - муж старшей дочери Эдды граф Галеаццо Чиано. Прославившись в качестве добровольца-пилота на эфиопской войне, Чиано в июне 1936 года получил высокую должность министра иностранных дел. Муссолини и раньше стремился направлять внешнюю политику самостоятельно, но до этого назначения его экспрессия отчасти умерялась голосом разума со стороны когорты профессиональных дипломатов. Теперь же это ограничение было снято.

Сам факт, что Муссолини поставил на ключевой пост своего зятя, уже говорил о многом. Дуче явно устал от возражений - назначение Чиано оставляло их в прошлом. Галеаццо был не из тех, кто готов подвергнуться немилости ради отстаивания своей позиции, - с приходом зятя Муссолини в министерство иностранных дел всякое оппонирование внезапным «озарениям дуче» закончилось.

Худшего выбора нельзя было и сделать. Несмотря на достаточно хорошую дипломатическую школу в Азии, где Чиано прошел путь от шанхайского консула до посла в Китае, в качестве министра иностранных дел он оказался абсолютно бездарен. Подчиненные вскоре убедились, что их руководитель не любит длинных докладных записок и предпочитает блистать не в рабочем кабинете, среди скучной рутины и бумаг, а на роскошных вечеринках, устраиваемых итальянской аристократией.

На своем посту министр самым поразительным для карьерного дипломата образом умудрялся производить на окружающих неизменно негативное впечатление. Наружно почти рабски преданный дуче, что проявлялось в доходившей до смешного манере поведения, он одинаково отталкивал своим чванством и британских лордов, и представителей национал-социалистического рейха. Англичан коробило его топорное чувство юмора, а немцев - привычка графа «незаметно» дотрагиваться до своих гениталий прямо на дипломатических приемах (на удачу, как считалось в Италии). Все, и не без оснований, считали его до крайности лживым человеком - таковым он и являлся.

Доброжелательно настроенные к графу современники говорили о его пристрастии к радостям жизни, но эта черта характера, к сожалению, никак не сказывалась на практической политике, зато нашла свое воплощение в не слишком законных методах, при помощи которых зять дуче сколачивал свое состояние. Он быстро обрел репутацию человека, готового небезвозмездно пролоббировать любой вопрос на высшем уровне.
Не надеясь на объективность потомков, Чиано вел дневники, в которых поначалу превозносил Муссолини, а после падения тестя исправил свои заметки, превратив себя из неумного слуги в скептика, предугадавшего все несчастья, свалившиеся на Италию с 1940 года.

На самом же деле он никоим образом не противостоял внешнеполитическому развороту фашизма в 30-х годах. Напротив, граф проводил новую внешнеполитическую линию дуче с немалым энтузиазмом, вызванным не только стремлением угодить Муссолини, но и тщеславным желанием вписать свое имя в историю. Такой человек попросту не способен был дать хороших советов - он их и не давал.

Тем временем «семейная дипломатия» фашизма стояла накануне больших событий. Летом 1936 года давно уже «бродившая» Испания наконец-то взорвалась гражданской войной.


Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 60 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →