Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с Эфиопией, лежит тут.


На Аддис! на Абебу! На все вместе!


Мир - возмутился. Не откладывая дела в долгий ящик, уже через несколько недель после начала похода новых римских легионов Лига Наций определила происходящее как итальянскую агрессию. Разногласий почти не было - подавляющее число стран-участниц Лиги высказались в поддержку соответствующей резолюции.

Однако, за этим многообещающим началом не последовало соответствующего продолжения. Эфиопам разрешили покупать оружие, но кто мог продать им его? Французы, англичане? Их правительства все еще были слишком обеспокоены сохранением дружеских отношений с Италией, чтобы открыто и с должным размахом оказать поддержку африканцам. Не были заинтересованы в открывшемся рынке и другие страны. США, будущий "арсенал демократии", не продали эфиопам даже нескольких транспортных самолетов для санитарных нужд. С американцами солидаризовались японцы, отказавшиеся поставлять в Эфиопию противогазы.

К тому же, африканское государство было очень бедным, так что прежде чем продавать ему оружие, следовало озаботиться наполнением императорской казны. Для Лиги Наций, с ее громоздким аппаратом, такая задача была не по силам. Английские, французские или американские налогоплательщики, поддерживающие далекую страну Черного континента, не были готовы делать это за свой счет. И только Германия задешево продала африканцам несколько десятков тысяч винтовок, немного пулеметов и пушек. Тогда немецкая пресса оценивала итальянский поход достаточно скептически, а руководство рейха рассчитывало на то, что фашисты "увязнут" - не столько в военном, сколько в политическом смысле. Время показало, что оно не ошиблось.

В Африку отправились добровольцы, готовые сражаться с фашизмом - как правило, это были либо поданные Британской империи, либо итальянские эмигранты. Тем не менее, было очевидно, что и международная помощь частного характера, и поддержка мирового общественного мнения неспособны были переломить ситуацию на фронте.
Кроме того, говоря о симпатиях мира, следует задаться вопросом - такой ли уж безусловной была поддержка эфиопов? Разве уже упоминавшийся Шоу не оправдывал применение итальянцами химического оружия? Разве не была Эфиопия отсталой, средневековой еще страной, с узаконенным рабством? Африканцы подчас жестоко обходились с пленными итальянцами - рассказывали даже о кастрациях. Быть может Муссолини в чем-то и прав? Такими вопросами задавалось немало людей по всему миру.

В самой Италии по этому поводу никаких сомнений не было. Нация, уже почти пятнадцать лет пребывающая под властью фашизма, отчасти вернулась к накаленной общественной атмосфере начала двадцатых, но теперь речь шла исключительно о патриотизме. Вокруг дуче сплотились все. Кардинал Шустер, тот самый, что в 1945 г. будет наводить мосты между итальянскими партизанами, фашистами и отступающими немцами, проповедовал тогда общность римско-католических и фашистских целей в Африке. Это не было его личной позицией, итальянская церковь устами своих иерархов полностью ее разделяла.

Но что церковники! Итальянские либералы с европейским именем, деятели прошлого, которых фашисты когда-то выбросили из политики, заверяли теперь Муссолини в полной своей поддержке. В страну вернулись и некоторые эмигранты, заявившие о желании "разделить судьбу нации в ее великий час". Простые итальянцы с восторгом передвигали флажки на картах, отмечая продвижение своих армий к Аддис-Абебе. Встретившиеся на улице знакомые, торжествующие спрашивали друг у друга: чья теперь Эфиопия? - наша! Это стало общеитальянской традицией тех лет.

Сам дуче переживал в это время не лучшие свои дни. С одной стороны, его безумно раздражало затягивание операций в Африке - несмотря на фронтовое прошлое и притязания на полководческие таланты, Муссолини абсолютно не понимал военного дела, выступая в своих требованиях к генералам исключительно с позиции политика, остро нуждающегося в победах. С другой стороны, он явно недооценил силу общественного мнения западных демократий. Это было особенно непростительная ошибка для бывшего журналиста, но Муссолини так и не пожелал признать ее. Вместо этого он лишь укреплялся в своем мнение о надвигающемся упадке капитализма, демократической слабости и историческом тупике плутократий.
В конце концов, убедил он себя, и общественное мнение Европы, и осуждение Лиги Наций не более чем пустяки. Куда большие опасения у дуче вызвали санкции, о которых в ноябре 1935 г. заговорила Лига Наций.

Как и с определением вины, в вопросе о санкциях разногласий не было. Только лишь зависимая от Италии Австрия, да дружественная Венгрия отказались присоединиться в ноябре 1935 г. к наложенным на фашистов санкциям. Это не помогло Италии. Страны-участницы Лиги отказались приобретать товары итальянского импорта, в пакет экономических санкций входил запрет кредитования и экспорта в Италию ряда товаров, в число которых входило оружие, но, к сожалению, не нефть и не уголь. Тем не менее, уже через неделю после применения этих мер лира обесценилась на четверть. Финансовые резервы страны, и без того подорванные расходами на войну, начали быстро истощаться.

СССР и Румыния заявили о готовности прекратить поставки нефти, в том случае если Лига Наций предложит сделать это. Париж или Лондон вполне могли бы инициировать в Лиге подобную меру сдерживания, но переданные по неофициальным каналам угрозы дуче атаковать в таком случае своих англо-французских союзников сделали такое развитие событий невозможным в принципе. Франция и без того была решительно против доведения фашистов "до отчаяния", англичане тоже не желали рисковать. Англичане и французы опасались того, что загнанный в ловушку дуче может слишком громко хлопнуть дверью на прощание - кому это было бы на руку?

Американский президент Рузвельт, далекий от страхов Антанты, попытался было самостоятельно ввести эмбарго на поставки нефти в Италию, но его инициатива была заблокирована в американском конгрессе. В результате, объемы поставок нефти из США выросли втрое, по сравнению с довоенными показателями.
Наконец, Рим крепко выручила Германия, которая с избытком поставляла в Италию уголь, спасая теплолюбивых южан от ужасов зимы. В общем, можно сказать, что экономические санкции носили слишком долгосрочный характер - в большинстве своем, эффект от них должен был сказаться в том случае, если бы применение санкций было бы хоть сколько-нибудь длительным. А пока, хотя они и нанесли немалый ущерб финансовому состоянию Италии, санкции все же оказались неспособными остановить войну или хоть как-то облегчить положение Эфиопии.

Но для Муссолини и этого оказалось достаточным. У "несгибаемого итальянца" в который раз не выдержали нервы. После несколько истерических угроз, он обратился к англичанам с конкретным предложением: дуче принимает посредничество Идена и получает одну половину Эфиопии в прямое колониальное подчинение, а другую - на основе мандата Лиги Наций. Тогда - войне конец.

Какое-то время англо-французская дипломатия носилась с этой мертворожденной концепцией, но вскоре даже самым записным оптимистам единого фронта Стрезы стало очевидно, что обратного пути нет. Такого рода кабинетное соглашение могло иметь место до начала боевых действий, теперь же замаскировать происходившее было невозможно. Осознал это и Муссолини, отозвавший свое предложение накануне 1935 г. Впрочем, к этому времени он уже знал, что эфиопы тоже не согласятся на это, а потому спешил задешево продемонстрировать свою непреклонность.

Зато дуче с успехом использовал международные санкции для достижения еще большего единения внутри страны. Итальянцев призывали помочь фашистскому правительству продержаться до победы. Бедная "пролетарская Италия", вопили пропагандисты Муссолини, попала под удар англо-французской буржуазии, стремящейся уничтожить все достижения фашизма.

Никогда! В стране начались "антисанкционные кампании". Спасая лиру, с декабря 1935 г. на специальные пункты, открытые фашистской партией по всей Италии, потянулись молодые и пожилые, аристократы и простолюдины, партийные и беспартийные, мужчины и женщины, а в общем - все итальянцы. Они сдавали золото - фамильные украшения, обручальные кольца и т.п. изделия. Сам вождь подал пример, передав в золотой запас страны несколько тысяч килограмм желтого металла - не из личных запасов, конечно же, а из числа подарков, полученных им в качестве премьер-министра Италии.

Нация как могла демонстрировала, что готова затянуть пояса. Призывы к экономии и патриотизму находили поддержку у народа: в кино крутили отечественные ленты, музыканты отказывались исполнять "упаднический джаз", а танцоры плясать "буржуазный фокстрот". Итальянская кухня обогатилась особым санкционным супом, вся прелесть которого заключалась в его исключительной экономичности из-за крайне малого количества ингредиентов. Развивая успех на пищевом фронте, в ресторанах появились особые дни без мяса, а меню приобрели суровый и скудный вид военного времени.
Английским лордам, французским социалистам и американским гангстерам, вопила фашистская пропаганда, никогда не сломить великой Италии! Дуче, мы с тобой!

Весной 1936 г. итальянские войска продолжили свое наступление, закончившееся к середине лета полной победой. Газеты вновь украсились лицами молодых пехотинцев, танкистов, пилотов и моряков. Старшие сыновья Муссолини опять были в центре внимания - рассказы Витторио о красиво разбросанных после взрыва его бомбы эфиопах с радостью напечатала вся итальянская пресса. Муссолини-младший называл эту воздушную войну великолепным спортом. Впоследствии итальянцам представится возможность посмотреть на этот вопрос под другим углом - не сверху, а снизу.

Тот факт, что сын диктатора участвовал в регулярных налетах на госпитали "Красного креста" широкой публике в Италии известен не был, а если бы и был, то что с того? "Красный крест" помогает "эфиопским варварам", а потому заслуживает такого отношения - так, причем абсолютно искренне, ответило бы на это большинство итальянцев. Разве англо-французы не помогают этим презренным дикарям, затягивая тем войну и обрекая простых людей на лишения?

Между тем, в преддверии полной победы итальянская пропаганда сделала незаметный, но важный поворот. Первоначально, солдаты королевства выступали в качестве освободителей, теперь же они стали носителями имперской идеи и даже расового превосходства. Муссолини приказал наказывать любого бойца, уличенного в связях с черной женщиной и прекратить все разговоры про освободительную миссию. Эфиопия - не более чем колониальное пространство, а вовсе не страна, пусть даже отсталая и рабская.

В начале мая 1935 г. войска маршала Бадольо вошли в Адисс-Абебу. За несколько дней до этого эфиопский император покинул страну на одном из уцелевших самолетов эфиопских ВВС, состоявших в начале войны из дюжины машин. За штурвалом императорского самолета сидел сын бывшего поручика армии Российской империи, двадцатисемилетний Михаил Бабичев - командующий воздушным флотом Эфиопии. Итальянцы, в принципе могущие воспрепятствовать этому перелету, все-таки позволили императору бежать: Муссолини не хотел создавать мученика и помнил добрые отношения, сложившиеся когда-то между ним и главой Эфиопии. Сам же дуче торжествовал так, как никогда в своей политической карьере. Сбылась его заветная мечта - организовать, провести и выиграть настоящую войну. Италия справилась сама, одна выстояв против всего мира!

Об этом дуче объявил 9 мая 1936 года. Выступая в Риме перед огромной толпой, Муссолини провозгласил создание империи. Виктор Эммануил III, узнавший о том, что теперь на стоит на одной доске с британскими монархами, расчувствовавшись сказал, что "прощает Муссолини всё" - ведь дуче сделал своего короля императором! Сотни тысяч римлян, внимавшие каждому слову Муссолини, неистово рукоплескали - это был день их общей победы. Скептики вновь оказались посрамлены.



Спустя несколько месяцев, дуче подарил итальянцам еще одну победу - "санкционный мир", заявил он, выбросил белый флаг. Это было чистой правдой - в июле 1936 г. все запреты на торговлю с Италией были официально сняты Лигой Наций. И первую скрипку в этом деле сыграло британское правительство. Англичане, равно как и озабоченные ревизией Версаля Гитлером французы, и без того шли в бой без особой охоты, теперь же они рады были закончить его, сославшись на бессмысленность дальнейшего продолжения действия санкций.

Итак, Италия полностью победила - Эфиопия была стерта с политической карты мира, а ее император напрасно апеллировал в Женеве к международному сообществу. Лига Наций и декларируемые ею идеалы потерпели явное крушение.
Муссолини вновь рискнул - и выиграл. Для лидера фашизма это стало рубежом, окончательно отделившем его (в эмоциональном восприятии) от англо-французов. Не случайно, что вступление Италии во Вторую мировую войну он будет подавать народу именно как расплату за действия союзников в ходе итало-эфиопской войны.

Победа стоила жизней почти четырех тысяч итальянских солдат (против примерно пятидесяти тысяч жертв среди эфиопских бойцов), погибло и около шести сотен рабочих, прокладывающих дороги в тылу у наступающей армии. Новорожденная империя потеряла еще и около пяти тысяч туземных, колониальных солдат, но если человеческие жертвы казались вполне терпимыми, то финансовые потери были просто чудовищными.
Война стоила Риму около 40 миллиардов лир - Италия так и не оправится от этих расходов вплоть до начала Второй мировой. Страна и без того была обременена расходами на сохранение гражданского мира в условиях депрессии. Еще в 1934 г., на стадии подготовки к завоеванию Эфиопии, имелся дефицит бюджета - отныне это стало хроническим явлением.

Как же оценить эту войну, не впадая ни в мудрость послезнания, ни в счастливое неведение тех дней? Эфиопский поход уже тогда называли странной, необычной войной - "сверхсовременная итальянская армия" против феодального воинства эфиопского императора. Но разве в этом была ее необычность? В конце концов, все колониальные войны базировались на технологическом превосходстве, будь это рыцарская кольчуга, аркебуза или пулемет. Не в этом было дело.

Вторая итало-эфиопская война была не практической, а романтической. Итальянцам не досталось колониального пирога в прошлом, не было за ними и особенных побед, отложившихся бы на памяти поколения эры фашизма. Кампания в Эфиопии принесла все это сразу: воссоздание империи и блеск достигнутых малой кровью военных успехов. Оба приобретения, таким образом, носили очевидно эмоциональный, а не материальный характер.
Совсем скоро стало очевидным, что полная военная оккупация Эфиопии была задачей, разрешить которую можно было только после применения долгосрочных и дорогостоящих усилий. Любая цена, заплаченная за решение этой искусственно вызванной проблемы, была слишком высокой.

Муссолини, который уже имел опыт антиколониальной партизанской войны в Ливии, обязан был хотя бы примерно представлять себе грядущие трудности. Как государственный деятель, он должен был соотнести значимость цели с затраченными на ее достижения усилиями. Наконец, в качестве дипломата, ему необходимо было обставить все с наименьшими репутационными потерями для страны. Он провалился по всем пунктам.

Даже в финальной стадии войны был небольшой шанс на минимизацию рисков: вместо дешевого военного триумфа было бы намного мудрее принять капитуляцию эфиопского императора, позволив англо-французам сохранить лицо, а Эфиопии - свое существование в качестве доминиона или сателлита Рима. В этом случае Италия не получила бы большинства негативных последствий оккупации, но сохранила бы за собой все плоды победы.

Подобного рода "тонкая политика" была недоступна Муссолини. Он в определенном смысле повторил ошибку Наполеона с Испанией и предпочел более "простой" путь, оказавшийся в итоге тупиком. Хотя войска дуче смели любую форму классического военного сопротивления, эфиопы не сдались и быстро перешли к партизанской тактике. О полном контроле над завоеванной страной итальянцы и думать не могли. Война такого рода продолжалась вплоть до 1941 г., пока войска Британской империи окончательно не закрыли "эфиопский вопрос".

Тем не менее, мало кто мог предположить такое развитие событий в 1936 г. Муссолини наслаждался своим триумфом - он впервые ощутил себя победителем в настоящей войне и жаждал новых успехов. Его воля, его гений, его армии доказали, что для фашистской Италии нет ничего невозможного! Главное - это обрести таких же сильных, динамичных и близких по духу союзников, а не этих выродившихся потомков Дрейка и Бонапарта, с которыми ему давно уже не по пути. Итальянская пресса торжествующе рассказывала о том, что в случае войны Лондон будет подвергнут воздушным ударам в сто или даже в тысячу раз сильнейшим нежели Адисс-Абеба. Никто не смеет грозить Риму!






Между тем, кое-кто уже попытался сделать это. Впервые за всю свою карьеру в качестве политика международного уровня, дуче пришлось столкнуться с характером, не уступавшим ему ни в наглости, ни в готовности использовать любые средства. Муссолини предстояло познакомиться с новым рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером.
Муссолини никогда не любил германцев - любых, и даже древних. Видимо, у него прочно отложились впечатления голодного итальянского зюдарбайтера от сытых и довольных собой швейцарских бюргеров. Не любил он и нацистов, с презрением отвергая претензии национал-социалистической партии на идеологическое родство с его движением. Дуче насмехался над коричневорубашечниками в те времена, когда они еще были только политическим движением - ничего не изменилось и в первый год нахождения нацистов у власти. Муссолини публично издевался над идеологией и практикой национал-социализма - само слово социализм могло тогда лишь оскорбить его! - и не предпринимал никаких шагов для сближения с новой Германией. Не был он, впрочем, и сторонником жестких мер - можно сказать, что северные немцы одинаково игнорировались им, будь они старой империей, веймарской республикой или новым рейхом.

Фюрер, казалось, не замечал этого. Он не только простил Муссолини обидный отлуп, когда тот, через посольство, довольно грубо отказал стремительно набирающему сторонников Гитлеру в простом дружеском жесте - собственном портрете с автографом - но и не отвечал на обидные выпады своего кумира против германской истории. В общем-то, он был согласен с дуче. Если такие романтики национал-социализма как Генрих Гиммлер действительно увлекались германской стариной, то Гитлер лишь выхватывал из нее интересные ему фрагменты, трактуя их в нужном русле с легкостью любителя. Фюрер был в не меньшем чем дуче восторге от Древнего Рима и искал не конфликтов, а личной встречи с Муссолини. Он полагался на "дипломатию вождей", стоящих выше рутинной государственной мудрости старой Европы.

Однако, в 1933-34 гг. на итало-германских отношениях лежала тень "австрийского вопроса". Разрушенная волею победивших союзников Австро-Венгерская империя стала на какое-то время сферой почти что монопольного влияния Рима. Вена и Будапешт вместе будут последовательно отстаивать итальянские интересы в Лиге Наций во время войны с Эфиопией, вместе они выступят и против санкций. Если для оказавшейся в изоляции Венгрии, окруженной странами профранцузской Малой Антанты, добрые отношения с Италией были вопросом дипломатической целесообразности, то для Австрии дело обстояло намного серьезнее.

Перед австрийским правительством нависал вопрос политического выживания: значительная часть населения страны желала объединиться с Германией и только "диктат Версаля" стоял на пути у этого объединения. Вместе с союзниками, дуче гарантировал "независимость Австрии" (т.е. обособленность от Германии), а географическое положение обеих стран делало его ключевым игроком в этой части Европы. Фактически, с конца двадцатых Вена превратилась в почти что сателлит Рима - настолько сильным было влияние Италии на австрийские дела. Значительно большим, нежели у французов на Польшу или Румынию.

В начале тридцатых дуче удалось поставить во главе Австрии своего человека. Им стал канцлер Энгельберт Дольфус, популист правого толка, не желавший иметь ничего общего с германским рейхом. Муссолини быстро нашел общий язык с австрийским политиком, который не только был примерным католиком, но и симпатиком итальянского фашизма. После консультаций с дуче, Дольфус не стал медлить, а разрубил затянувшийся узел внутренних проблем ударом меча: он без особых трудностей подтолкнул неумных австрийских левых к мятежу, легко подавил его, после чего нанес удар по парламенту и принялся строить австрийский фашизм.

Гитлер, в это время только осваивающийся в роли государственного деятеля, отреагировал на эти события в партийном стиле. Негласно поддерживаемые Германией австрийские нацисты устроили в своей стране что-то вроде "ползучего восстания", нападая на чиновников и разрушая инфраструктуру. К лету 1934 г. ситуация в Австрии была в центре европейского внимания. Позиции Италии оказались под угрозой.

Между тем, немецкие консерваторы и правые, пока еще остававшиеся у власти в Третьем рейхе, продолжали надеяться найти в Гитлере "своего дуче". Они разделяли стремление фюрера поскорее отправиться с визитом в Италию, но совсем по другим причинам. Если Гитлер рассчитывал наладить личные контакты с "самым великим из итальянцев", то немецкие дипломаты хотели отрезвить своего канцлера.
Встреча с Муссолини, считали они, будет подобна ушату холодной воды. Слишком много внешнеполитических инициатив предпринял Гитлер в 1933-34 гг., его давно пора урезонить. Безуспешно летавшего в Рим ради попытки организовать встречу вождей Германа Геринга сменил человек райхспрезидента, вице-канцлер Франц фон Папен - он-то и сумел убедить Муссолини пригласить фюрера в гости.

В середине июня 1934 г. состоялась первая встреча итальянского премьера Муссолини и германского канцлера Гитлера. И тогда, и после, вокруг нее возникало много противоречивых слухов, неверных оценок и выводов, основанных на ошибочных предположениях. Как правило, говорят об униженном положении, в котором оказался Гитлер, и о политической бесплодности этой встречи. Так ли это?

Прилетев, канцлер Германии вышел из самолета в штатском - Муссолини ожидал его в военной форме. Партикулярное платье не шло обоим диктаторам, однако Гитлеру особенно, так что первый раунд остался за итальянцем. Есть мнение, что на аэродроме дуче встречал фюрера в обычном костюме, а в милитари переоделся потом, но это уже детали - свою партийную форму, хоть немного могущую конкурировать с итальянским мундиром, Гитлер все равно оставил дома.

Журналисты, наблюдавшие "исторический визит", нашли немецкого вождя незначительной фигурой, совершенно не смотрящейся на фоне итальянского лидера. Дуче действительно был шире фюрера в плечах и груди, но вряд ли выше, ибо невысокий рост обоих диктаторов был примерно одинаков - 1,65 м. Тем не менее, благодаря сапогам и многолетнему соседству с полутораметровым королем, Муссолини всегда казался несколько большим чем был на самом деле.

Первый день визита немецкая делегация, страдавшая от жары и комаров, провела на вилле неподалеку от Венеции. Переговоры шли не то, чтобы трудно, скорее вяло. Фюрер критиковал неуступчивость Франции, а дуче, самонадеянно пытавшийся разговаривать на немецком, кивал без особого интереса. Гитлер говорил об идеологическом противостоянии с большевиками, Муссолини равнодушно соглашался - для него это был уже пройденный этап. Далекие северные коммунисты волновали его меньше всего на свете.

Наконец, стороны приступили к обсуждению австрийских дел. Широким жестом, опережая дуче, Гитлер сразу отказался от любых попыток инкорпорировать свое бывшее отечество в рейх и даже согласился поддержать новый режим Дольфуса, особенно если тот включит в правительство нескольких нацистов. Это была классическая дипломатия фюрера: общие заверения о будущем в обмен на практические уступки сегодня. Муссолини приветствовал слова Гитлера, но уклонился от шитого белыми нитками предложения немца не присоединиться к англо-французским гарантиями независимости Австрии.

На следующий день Муссолини повез своего гостя в Венецию. Наблюдатели говорили о завуалированной пощечине со стороны хозяев - венецианцы бурно приветствовали дуче, почти полностью игнорируя Гитлера. В условиях тоталитарной державы это не могло не быть ничем иным кроме как сознательным намерением унизить. Уж овации фюреру Муссолини мог при желании обеспечить без всякого труда.
Вместо этого он рассказывал немцу о пользе спорта, на что тот отвечал пространными рассуждениями, в характерном для Гитлера сочетании практических и абстрактных высказываний.

Муссолини лишь выслушивал тирады своего гостя с непроницаемым лицом, что для одних было свидетельством неодобрения, а для других - непонимания. В общем-то, оба предположения верны. Муссолини в принципе мог поддержать разговор на немецком, но до полного овладения этим языком ему было еще очень далеко. К тому же, чистая идеология никогда не была для него особенно интересной темой, а потому, убедившись, что Гитлер предпочитает философствовать, дуче в значительной мере утратил интерес к общению.

Характерно однако то, что дуче, при всем своем нарочито демонстрируемом впоследствии скептицизме, так ни разу и не сумел переговорить фюрера, навязать ему свою тему для разговора. Даже тогда, когда он представлял великую державу-победительницу в Мировой войне, а Гитлер отчаянно боролся за равные права в международных делах. Все это сильно противоречит тогдашним представлениям о доминировании Муссолини над Гитлером.

Даже с чисто практической точки зрения трудно назвать состоявшуюся встречу однозначно успешной для итальянцев. Не имевший реальных козырей Гитлер добился обещания включить нацистов в австрийское правительство, не поступившись ничем кроме констатации факта существования этого самого правительства. Уже начавшая было становиться привычной итальянская монополия на австрийские дела была поставлена немцами под вопрос.

Любопытны и впечатления, вынесенные из встречи обоими вождями.

Гитлер перед приближенными отзывался о визите в положительных тонах, но был ли он искренен в этом? Вряд ли. Не почувствовать напряженности в отношениях с итальянцами было нельзя, но фюрер не мог признаться в разочаровывающем отсутствии энтузиазма со стороны дуче. Это означало бы унижение перед собственными консерваторами и разрушение всей его внешнеполитической концепции.
Гитлер верил в будущий германо-итальянский союз и был в этом абсолютно прав. Противоречия обеих стран вокруг Австрии и в судьбе южных немцев, оказавшихся после войны под итальянским подданством, не шли ни в какое сравнение ни с франко-итальянскими территориальными спорами (в Европе, Средиземноморье и Африке), ни с многовековым франко-германским антагонизмом.

Муссолини же явственно переживал состояние, могущее быть охарактеризованным как "размахивание кулаками после драки<" - не свойственная обычно позиция для морального победителя. Он отпустил в кругу ближайших помощников несколько язвительных замечаний в адрес Гитлера, наиболее известным из которых стало определение"болтливый монах". Возможно, что это было довольно меткой характеристикой, но даже и в этом случае нельзя назвать поведение дуче ничем иным кроме как остроумием на лестничной клетке.

С момента встречи вождей прошло чуть больше месяца, когда немцы предприняли попытку разрешить южногерманский вопрос одним ударом. Местные нацисты попытались устроить переворот, немедленно подавленный австрийской армией. Тем не менее, ситуация продолжала оставаться тревожной - путчисты смертельно ранили канцлера Дольфуса, а в Риме ожидали, что случившееся всего лишь прелюдия к началу вторжения со стороны Германии пусть и не регулярных, но вооруженных отрядов.
Такие опасения, к слову, говорят лишь в пользу того, что ни о какой психологической победе Муссолини над Гитлером говорить не приходилось.

Между тем, новый австрийский канцлер Шушниг немедленно вылетел в Италию, рассчитывая заручиться политической и даже военной поддержкой. Заколебавшийся было Муссолини, по инициативе своего заместителя в министерстве иностранных дел, все-таки отправил на австрийскую границу четыре дивизии. Итальянцы постарались выступить как можно более демонстративно - и Гитлеру оставалось лишь отступить. Он обвинил в случившемся расстрелянного недавно Эрнста Рема и преданных ему штурмовиков СА - они-де попытались вести собственную внешнюю политику, в нарушение достигнутых в июне соглашений. Дуче такой ответ принял и положение разрядилось. К сожалению, для Италии, Муссолини не вполне уяснил себе причины собственной дипломатической победы.


Граф Чиано - новый министр иностранных дел.



К лету 1936 г. многое в европейской политике изменилось. Германия уже открыто восстанавливала армию, она восстановила свой суверенитет на Рейне и переживала медовый месяц в отношениях с Англией. Французы искали утешения в контактах с СССР и занимались укреплением межсоюзных отношений в рамках Малой Антанты.
Оба процесса наблюдались из Рима со смесью ревнивого недовольства и опасений. Несмотря (а на деле - благодаря) на победу в Эфиопии, вдумчивый наблюдатель мог бы отметить уменьшение реального влияния Италии в Европе.

Разрыв с англо-французами означал, что Рим может оказаться одиноким в своих попытках сохранить свое господствующее положение в Австрии. Если в 1934 г. Муссолини был готов защищать Вену от Берлина, а Будапешт от Парижа, то к 1936 г. возможности итальянской дипломатии в этом направлении были практически исчерпаны.

Восстанавливающаяся мощь Германии и сепаратный (от англо-французов) курс Италии делал очевидным изменившийся баланс сил: и Австрия, и Венгрия постепенно прекращали ориентироваться исключительно на Рим. У дуче явно не выходило выигрывать на всех досках одновременно. Муссолини уже тогда хотел слишком многого сразу - и пропагандистской победы над бывшими союзниками, и сохранения Германии в прежнем веймарском военном бессилии, а также господства Италии на Балканах и в Средиземном море.

Вершиной же его желаний стала бы победа над Францией, предметом всегдашней страстной любви-ненависти дуче. Военная победа с последующим урегулированием территориальных споров в пользу Рима. Постепенно, шаг за шагом Италия начинает подготавливаться к такой войне - сперва лишь пропагандистски, а затем уже и военно-стратегически. Тот факт, что подготовка эта велась чисто по-итальянски, т.е. кое-как, не должен затенять главного - с 1936 г. внешняя политика фашизма исходила из того, что в будущем Италии неизбежно предстоит воевать с Францией.

Проводить в жизнь новую имперскую линию на практике была призвана родственная кровь - муж старшей дочери Эдды граф Чиано. Прославившись в качестве пилота на эфиопской войне, Чиано получил новую должность став министром иностранных дел в июне 1936 г. На деле, Муссолини всегда стремился направлять внешнюю политику самостоятельно, но до этого назначения его экспрессия отчасти умерялась голосом разума со стороны когорты профессиональных дипломатов.

Сам факт того, что Муссолини поставил на ключевой пост своего зятя уже говорил о многом. Дуче явно устал от возражений - назначение Чиано оставляло их в прошлом. Галеаццо был не из тех, кто готов подвергнуться немилости ради отстаивания своей позиции. С приходом зятя Муссолини в министерство иностранных дел всякое оппонирование внезапным "озарениям дуче" закончилось.

Худшего выбора нельзя было и сделать. Несмотря на достаточно хорошую дипломатическую школу в Азии, где Чиано с шанхайского консула дорос до положения посла в Китае, в качестве министра иностранных дел он проявил себя крайне непрофессионально. Подчиненные вскоре убедились, что их руководитель не любит длинных докладных записок (т.е. бывших длиннее одной страницы) и предпочитает блистать не в рабочем кабинете, среди скучной рутины и бумаг, а на вечеринках устраиваемых итальянской аристократией.

Годами новый министр самым поразительным для карьерного дипломата образом умудрялся производить на окружающих неизменно негативное впечатление. Наружно почти рабски преданный дуче в доходившей до смешного манере, он одинаково отталкивал своим чванством и британских лордов и представителей национал-социалистического рейха. Англичан коробило его чувство юмора, а немцев привычка графа "незаметно" дотрагиваться до своих гениталий прямо на дипломатических приемах. Все, и не без оснований, считали его до крайности лживым человеком - таковым он и являлся.

Доброжелательно настроенные современники говорили о пристрастии графа к радостям жизни, но эта черта его характера, к сожалению, никак не сказывалась на практической политике.
Не надеясь на объективность потомков, Чиано вел дневники, в которых сперва превозносил Муссолини, а затем, после падения тестя, исправил их задним числом, превратив себя из неумного слуги в скептика, предугадавшего все несчастья, свалившиеся на Италию с 1940 г.
На самом деле же, он никоим образом не противостоял внешнеполитическому развороту фашизма в тридцатых годах. Напротив, граф проводил новую внешнеполитическую линию дуче с немалым энтузиазмом, вызванным не только желанием угодить Муссолини, но и тщеславным желанием вписать свое имя в историю. Такой человек попросту не мог дать хороших советов - он их и не давал.

Между тем, семейная дипломатия фашизма стояла накануне больших событий. Дуче, который открыто называл Средиземное море нашим морем, увидел в разгорающейся на Иберийском полуострове гражданской войне хорошие возможности для того, чтобы увенчать себя новым триумфом. Такие события всецело отвечали его любительскому, личному, оппортунистическому подходу к сотворению истории - не вмешаться в них он попросту не мог.

Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →