Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с Эфиопией, лежит тут.


На Аддис! на Абебу! На все вместе!


Мир - возмутился. Не откладывая дела в долгий ящик, уже через несколько недель после начала похода новых римских легионов Лига Наций определила происходящее как итальянскую агрессию. Разногласий почти не было - подавляющее число стран - участниц Лиги высказались в поддержку соответствующей резолюции.

Однако за этим многообещающим началом не последовало соответствующего продолжения. Эфиопам разрешили покупать оружие, но кто мог продать им его? Французы, англичане? Их правительства все еще были слишком обеспокоены сохранением дружеских отношений с Италией, чтобы открыто и с должным размахом оказать поддержку африканцам. Не были заинтересованы в открывшемся рынке и другие страны. США, будущий «арсенал демократии», не продали эфиопам даже нескольких транспортных самолетов для санитарных нужд. С американцами солидаризовались японцы, отказавшиеся поставлять в Эфиопию противогазы.

К тому же африканское государство было очень бедным, так что, прежде чем продавать ему оружие, следовало озаботиться наполнением императорской казны. Для Лиги Наций, с ее громоздким аппаратом, такая задача была не по силам. Английские, французские или американские налогоплательщики, поддерживающие далекую страну Черного континента, не были готовы делать это за свой счет. И только Германия задешево продала африканцам несколько десятков тысяч винтовок, немного пулеметов и пушек. Тогда немецкая пресса оценивала итальянский поход достаточно скептически, а руководство рейха рассчитывало на то, что фашисты «увязнут» - не столько в военном, сколько в политическом смысле. Время показало, что оно не ошиблось.


В Африку отправились добровольцы, готовые сражаться с фашизмом, - как правило, это были либо поданные Британской империи, либо итальянские эмигранты. Тем не менее было очевидно, что и международная помощь частного характера, и поддержка мирового общественного мнения не способны были переломить ситуацию на фронте.

Кроме того, говоря о симпатиях международной общественности, следует задаться вопросом - такой ли уж безусловной была поддержка эфиопов? Разве уже упоминавшийся Шоу не оправдывал применение итальянцами химического оружия? Разве не была Эфиопия отсталой, средневековой еще страной с узаконенным рабством? Африканцы подчас жестоко обходились с пленными итальянцами - рассказывали даже о кастрациях. Быть может, Муссолини в чем-то и прав? Такими вопросами задавалось немало людей во всем мире.

В самой Италии по этому поводу никаких сомнений не было. Нация, уже почти 15 лет пребывающая под властью фашизма, отчасти вернулась к накаленной общественной атмосфере начала 20-х, но теперь речь шла исключительно о патриотизме. Вокруг дуче сплотились все. Кардинал Шустер, тот самый, что в 1945 году будет наводить мосты между итальянскими партизанами, фашистами и отступающими немцами, проповедовал тогда общность римско-католических и фашистских целей в Африке. Это была не его личная позиция, итальянская церковь устами своих иерархов полностью ее разделяла.

Да что там церковники! Итальянские либералы, известные в прошлом деятели с европейским именем, выброшенные когда-то фашистами из политики, заверяли теперь Муссолини в полной своей поддержке. В страну вернулись и некоторые эмигранты, заявившие о желании «разделить судьбу нации в ее великий час». Простые итальянцы с восторгом переставляли флажки на картах, отмечая продвижение своих армий к Аддис-Абебе. Знакомые, повстречавшись на улице, первым делом торжествующе спрашивали друг друга: чья теперь Эфиопия? - наша! Это стало общеитальянской традицией тех лет.

Сам дуче переживал в это время не лучшие свои дни. С одной стороны, его безумно раздражало затягивание операций в Африке - несмотря на фронтовое прошлое и притязания на полководческие таланты, Муссолини абсолютно не разбирался в военной стратегии, выступая в своих претензиях к генералам исключительно с позиции политика, остро нуждающегося в победах. С другой стороны, он явно недооценил силу общественного мнения западных демократий. Для бывшего журналиста это было особенно непростительной ошибкой, но Муссолини так и не признал ее. Вместо этого он лишь укреплялся в своем мнении о надвигающемся упадке капитализма, демократической слабости и историческом тупике плутократий.
В конце концов, убедил он себя, и общественное мнение Европы, и осуждение Лиги Наций не более чем пустяки. Куда большие опасения у дуче вызвали санкции, о которых в ноябре 1935 года заговорила Лига Наций.

Как и с определением вины, в вопросе о санкциях разногласий не было. Только лишь зависимая от Италии Австрия да дружественная Венгрия отказались присоединиться к наложенным на фашистов санкциям. Это не помогло Италии. Страны - участницы Лиги отказались от импорта итальянских товаров, в пакет экономических санкций входил запрет кредитования и экспорта в Италию ряда товаров, в число которых входило оружие, но, к сожалению, не нефть и не уголь. Тем не менее уже через неделю после ввода этих мер лира обесценилась на четверть. Финансовые резервы страны, и без того подорванные расходами на войну, начали быстро истощаться.
СССР и Румыния заявили о готовности прекратить поставки нефти в том случае, если Лига Наций предложит сделать это. Париж или Лондон вполне могли бы инициировать в Лиге подобную меру сдерживания, но переданные по неофициальным каналам угрозы дуче атаковать в таком случае своих англо-французских союзников сделали такое развитие событий невозможным в принципе. Франция и без того была решительно против доведения фашистов «до отчаяния», англичане тоже не желали рисковать. Англичане и французы опасались, что загнанный в ловушку дуче может слишком громко хлопнуть дверью на прощание - кому это было бы на руку?
Американский президент Рузвельт, далекий от страхов Антанты, попытался было самостоятельно ввести эмбарго на поставки нефти в Италию, но его инициатива была заблокирована в американском Конгрессе. В результате объемы поставок нефти из США выросли втрое по сравнению с довоенными показателями.

Наконец, Рим крепко выручила Германия, которая с избытком поставляла в Италию уголь, спасая теплолюбивых южан от ужасов зимы. В общем, можно сказать, что экономические санкции носили слишком долгосрочный характер - в большинстве своем эффект от них должен был сказаться в том случае, если бы применение санкций было бы хоть сколько-нибудь длительным. А пока, хотя они и нанесли немалый ущерб финансовому состоянию Италии, санкции все же оказались неспособны остановить войну или хоть как-то облегчить положение Эфиопии.
Но для Муссолини и этого оказалось достаточным. У «несгибаемого итальянца» в очередной раз не выдержали нервы. После нескольких истеричных угроз он обратился к англичанам с конкретным предложением: дуче принимает посредничество Идена и получает одну половину Эфиопии в прямое колониальное подчинение, а другую - на основе мандата Лиги Наций. Тогда - войне конец.

Какое-то время англо-французская дипломатия носилась с этой мертворожденной концепцией, но вскоре даже самым записным оптимистам единого фронта Стрезы стало очевидно, что обратного пути нет. Такого рода кабинетное соглашение могло иметь место до начала боевых действий, теперь же замаскировать происходившее было невозможно. Осознал это и Муссолини, отозвавший свое предложение накануне 1935 года. Впрочем, к этому времени он уже знал, что эфиопы тоже не согласятся на это, а потому спешил задешево продемонстрировать свою непреклонность.
Зато дуче с успехом использовал международные санкции для достижения еще большего единения внутри страны. Итальянцев призывали помочь фашистскому правительству продержаться до победы. Бедная «пролетарская Италия», вопили пропагандисты Муссолини, попала под удар англо-французской буржуазии, стремящейся уничтожить все достижения фашизма.

Никогда! В стране начались «антисанкционные кампании». Спасая лиру, с декабря 1935 года на специальные пункты, открытые фашистской партией по всей Италии, потянулись молодые и пожилые, аристократы и простолюдины, партийные и беспартийные, мужчины и женщины, в общем - все итальянцы. Они сдавали золото - фамильные украшения, обручальные кольца и т.п. изделия. Сам вождь подал пример, передав в золотой запас страны несколько тысяч килограммов желтого металла - не из личных запасов, конечно же, а из числа подарков, полученных им в качестве премьер-министра Италии.

Нация как могла демонстрировала, что готова затянуть пояса. Призывы к экономии и патриотизму находили поддержку у народа: в кино крутили отечественные ленты, музыканты отказывались исполнять «упаднический джаз», а танцоры - «буржуазный фокстрот». Итальянская кухня обогатилась особым санкционным супом, вся прелесть которого заключалась в его исключительной экономичности из-за крайне малого количества ингредиентов. Развивая успех на пищевом фронте, в ресторанах появились особые дни без мяса, а меню приобрело суровый и аскетичный вид военного времени.
Английским лордам, французским социалистам и американским гангстерам, вопила фашистская пропаганда, никогда не сломить великой Италии! Дуче, мы с тобой!

Весной 1936 года итальянские войска продолжили свое наступление, закончившееся к середине лета полной победой. Газеты вновь украсились фотографиями молодых пехотинцев, танкистов, пилотов и моряков. Старшие сыновья Муссолини опять были в центре внимания - рассказы Витторио о красиво разбросанных после взрыва его бомбы эфиопах с радостью напечатала вся итальянская пресса. Муссолини-младший называл эту воздушную войну великолепным спортом. Впоследствии итальянцам представится возможность посмотреть на этот вопрос под другим углом - не сверху, а снизу.

Тот факт, что сын диктатора участвовал в регулярных налетах на госпитали Красного Креста, широкой публике в Италии известен не был, а если бы и был, то что с того? Красный Крест помогает «эфиопским варварам», а потому заслуживает такого отношения - так, причем абсолютно искренне, ответили бы на это большинство итальянцев. Разве англо-французы не помогают этим презренным дикарям, затягивая тем войну и обрекая простых людей на лишения?

Между тем в преддверии полной победы итальянская пропаганда сделала незаметный, но важный поворот. Первоначально солдаты королевства выступали в качестве освободителей, теперь же они стали носителями имперской идеи и даже расового превосходства. Муссолини приказал наказывать любого бойца, уличенного в связях с черной женщиной, и прекратить все разговоры про освободительную миссию. Эфиопия - не более чем колониальное пространство, а вовсе не страна, пусть даже отсталая и рабская.
В начале мая 1936 года войска маршала Бадольо вошли в Адисс-Абебу. За несколько дней до этого эфиопский император покинул страну на одном из уцелевших самолетов эфиопских ВВС, состоявших в начале войны из дюжины машин. За штурвалом императорского самолета сидел сын бывшего поручика армии Российской империи 27-летний Михаил Бабичев - командующий воздушным флотом Эфиопии. Итальянцы, в принципе имевшие возможность воспрепятствовать этому перелету, все-таки позволили императору бежать: Муссолини не хотел создавать мученика и помнил добрые отношения, сложившиеся когда-то между ним и главой Эфиопии. Сам же дуче торжествовал так, как никогда в своей политической карьере. Сбылась его заветная мечта - организовать, провести и выиграть настоящую войну. Италия справилась сама, одна выстояв против всего мира!
Об этом дуче объявил 9 мая 1936 года. Выступая в Риме перед огромной толпой, Муссолини провозгласил создание империи. Виктор Эммануил III, узнавший о том, что отныне он поднялся на один уровень с британскими монархами, расчувствовавшись, сказал, что «прощает Муссолини всё» - ведь дуче сделал своего короля императором! Сотни тысяч римлян, внимавших каждому слову Муссолини, неистово рукоплескали - это был день их общей победы. Скептики вновь оказались посрамлены.

Спустя несколько месяцев дуче подарил итальянцам еще одну победу – «санкционный мир», заявил он, выбросил белый флаг. Это было правдой - в июле 1936 года все запреты на торговлю с Италией были официально сняты Лигой Наций. И первую скрипку в этом сыграло британское правительство. Англичане, равно как и озабоченные ревизией Версаля Гитлером французы, и без того шли в бой без особой охоты, теперь же они рады были закончить его, сославшись на бессмысленность дальнейшего продолжения действия санкций.
Итак, Италия полностью победила - Эфиопия была стерта с политической карты мира, а ее император напрасно апеллировал в Женеве к международному сообществу. Лига Наций и декларируемые ею идеалы потерпели явное крушение.

Муссолини вновь рискнул - и выиграл. Для лидера фашизма это стало рубежом, окончательно отделившим его (в эмоциональном восприятии) от англо-французов. Не случайно вступление Италии во Вторую мировую войну он будет подавать народу именно как расплату за действия союзников в ходе итало-эфиопской войны.

Победа стоила жизни почти четырем тысячам итальянских солдат (против примерно пятидесяти тысяч жертв среди эфиопских бойцов), погибло и около шести сотен рабочих, прокладывающих дороги в тылу у наступающей армии. Новорожденная империя потеряла еще и около пяти тысяч туземных, колониальных солдат, но если человеческие жертвы казались вполне терпимыми, то финансовые потери были просто чудовищными.
Война стоила Риму около 40 миллиардов лир - Италия так и не оправится от этих расходов вплоть до начала Второй мировой. Страна и без того была обременена расходами на сохранение гражданского мира в условиях депрессии. Еще в 1934 году, на стадии подготовки к завоеванию Эфиопии, имелся дефицит бюджета - отныне это стало хроническим явлением.

Как же оценить эту войну, не впадая ни в мудрость послезнания, ни в счастливое неведение тех дней? Эфиопский поход уже тогда называли странной, необычной войной – «сверхсовременная итальянская армия» против феодального воинства эфиопского императора. Но разве в этом была ее необычность? В конце концов, все колониальные войны базировались на технологическом превосходстве, будь это рыцарская кольчуга, аркебуза или пулемет. Не в этом было дело.

Вторая итало-эфиопская война была не практической, а романтической. Итальянцам не досталось колониального пирога в прошлом, не было за ними и значимых побед, которые остались бы в памяти поколения эры фашизма. Кампания в Эфиопии принесла все это сразу: воссоздание империи и блеск достигнутых малой кровью военных успехов. Оба приобретения, таким образом, носили очевидно эмоциональный, а не материальный характер.

Совсем скоро стало очевидным, что полная военная оккупация Эфиопии была задачей, разрешить которую можно было только после применения долгосрочных и дорогостоящих усилий. Любая цена, заплаченная за решение этой искусственно вызванной проблемы, была слишком высокой.
Муссолини, уже имевший опыт антиколониальной партизанской войны в Ливии, обязан был хотя бы примерно представлять себе грядущие трудности. Как государственный деятель, он должен был соотнести значимость цели с затраченными на ее достижения усилиями. Наконец, как дипломату, ему необходимо было обставить все с наименьшими репутационными потерями для страны. Он провалился по всем пунктам.
Даже в финальной стадии войны был небольшой шанс на минимизацию рисков: вместо дешевого военного триумфа было бы намного мудрее принять капитуляцию эфиопского императора, позволив англо-французам сохранить лицо, а Эфиопии - свое существование в качестве доминиона или сателлита Рима. В этом случае Италия не получила бы большинства негативных последствий оккупации, но сохранила бы за собой все плоды победы.

Подобного рода «тонкая политика» была недоступна Муссолини. Он в определенном смысле повторил ошибку Наполеона с Испанией и предпочел более «простой» путь, оказавшийся в итоге тупиком. Хотя войска дуче смели любую форму классического военного сопротивления, эфиопы не сдались и быстро перешли к партизанской тактике. О полном контроле над завоеванной страной итальянцы и думать не могли. Война такого рода продолжалась вплоть до 1941 года, пока войска Британской империи окончательно не закрыли «эфиопский вопрос».

Тем не менее мало кто мог предположить такое развитие событий в 1936-м. Муссолини наслаждался своим триумфом - он впервые ощутил себя победителем в настоящей войне и жаждал новых успехов. Его воля, его гений, его армии доказали, что для фашистской Италии нет ничего невозможного! Главное - это обрести таких же сильных, динамичных и близких по духу союзников, а не этих выродившихся потомков Дрейка и Бонапарта, с которыми ему давно уже не по пути. Итальянская пресса, захлебываясь от торжества, рассказывала о том, что в случае войны Лондон подвергнется воздушным ударам, которые в сто или даже в тысячу раз будут мощнее, нежели в Адисс-Абебе. Никто не смеет грозить Риму!







Но кое-кто уже попытался сделать это. Впервые за всю свою карьеру в качестве политика международного уровня дуче пришлось столкнуться с характером, не уступавшим ему ни внаглости, ни в готовности использовать любые средства. Муссолини предстояло познакомиться с новым рейхсканцлером Германии - Адольфом Гитлером.

Муссолини никогда не любил германцев - любых, в том числе и древних. Видимо, впечатления голодного итальянского зюдарбайтера от сытых и довольных собой швейцарских бюргеров накрепко впечатались в его память. Не любил он и нацистов, с презрением отвергая претензии национал-социалистической партии на идеологическое родство с его движением. Дуче насмехался над коричневорубашечниками в те времена, когда они еще были только политическим движением, - ничего не изменилось и в первый год нахождения нацистов у власти. Муссолини публично издевался над идеологией и практикой национал-социализма - само слово социализм могло тогда лишь оскорбить его! - и не предпринимал никаких шагов для сближения с новой Германией. Не был он, впрочем, и сторонником жестких мер - можно сказать, что он игнорировал северных немцев независимо от того, была ли это старая империя, Веймарская республика или Третий рейх.

Фюрер, казалось, не замечал этого. Он не только простил Муссолини обидный отлуп, когда тот, через посольство, довольно грубо отказал стремительно набирающему сторонников Гитлеру в простом дружеском жесте - собственном портрете с автографом, но и не отвечал на обидные выпады своего кумира против германской истории. В общем-то, он был согласен с дуче. Если такие романтики национал-социализма, как Генрих Гиммлер, действительно увлекались германской стариной, то Гитлер лишь выхватывал из нее интересные ему фрагменты, трактуя их в нужном русле с легкостью дилетанта. Фюрер был в не меньшем, чем дуче, восторге от Древнего Рима и искал не конфликтов, а личной встречи с Муссолини. Он полагался на «дипломатию вождей», стоящих выше рутинной государственной мудрости старой Европы.

Однако в 1933-34 гг. на итало-германских отношениях лежала тень «австрийского вопроса». Разрушенная волею победивших союзников Австро-Венгерская империя стала на какое-то время сферой практически монопольного влияния Рима. Вена и Будапешт вместе будут последовательно отстаивать итальянские интересы в Лиге Наций во время войны с Эфиопией, вместе они выступят и против санкций. Если для оказавшейся в изоляции Венгрии, окруженной странами профранцузской Малой Антанты, добрые отношения с Италией были вопросом дипломатической целесообразности, то для Австрии дело обстояло намного серьезнее.

Перед австрийским правительством нависал вопрос политического выживания: значительная часть населения страны желала объединиться с Германией, и только «диктат Версаля» стоял на пути у этого объединения. Вместе с союзниками дуче гарантировал «независимость Австрии» (то есть обособленность от Германии), а географическое положение обеих стран делало его ключевым игроком в этой части Европы. Фактически, с конца 20-х годов Вена превратилась чуть ли не в сателлит Рима - настолько сильным было влияние Италии на австрийские дела. Значительно большим, нежели у французов на Польшу или Румынию.

В начале 30-х дуче удалось поставить во главе Австрии своего человека. Им стал канцлер Энгельберт Дольфус, популист правого толка, не желавший иметь ничего общего с германским рейхом. Муссолини быстро нашел общий язык с австрийским политиком, который был не только примерным католиком, но и почитателем итальянского фашизма. После консультаций с дуче Дольфус не стал медлить, а разрубил затянувшийся узел внутренних проблем ударом меча: он без особых трудностей подтолкнул неумных австрийских левых к мятежу, легко подавил его, после чего нанес удар по парламенту и принялся строить австрийский фашизм.

Гитлер, в это время только осваивающийся в роли государственного деятеля, отреагировал на эти события в партийном стиле. Негласно поддерживаемые Германией австрийские нацисты устроили в своей стране что-то вроде «ползучего восстания», нападая на чиновников и разрушая инфраструктуру. К лету 1934 года ситуация в Австрии находилась в центре европейского внимания. Позиции Италии оказались под угрозой.
Между тем немецкие консерваторы и правые, пока еще остававшиеся у власти в Третьем рейхе, продолжали надеяться найти в Гитлере «своего дуче». Они разделяли стремление фюрера поскорее отправиться с визитом в Италию, но совсем по другим причинам. Если Гитлер рассчитывал наладить личные контакты с «самым великим из итальянцев», то немецкие дипломаты хотели отрезвить своего канцлера.
Встреча с Муссолини, считали они, будет подобна ушату холодной воды. Слишком много внешнеполитических инициатив предпринял Гитлер в 1933-34 гг., его давно пора урезонить. Безуспешно летавшего в Рим ради попытки организовать встречу вождей Германа Геринга сменил человек райхспрезидента, вице-канцлер Франц фон Папен - он-то и сумел убедить Муссолини пригласить фюрера посетить Италию с визитом.

В середине июня 1934 года состоялась первая встреча итальянского премьера Муссолини и германского канцлера Гитлера. И тогда и после вокруг нее возникало много противоречивых слухов, неверных оценок и выводов, основанных на ошибочных предположениях. Как правило, говорят об униженном положении, в котором оказался Гитлер, и о политической бесплодности этой встречи. Так ли это?
Прилетев, канцлер Германии вышел из самолета в штатском - Муссолини ожидал его в военной форме. Партикулярное платье не шло обоим диктаторам, однако Гитлеру - особенно, так что первый раунд остался за итальянцем. Есть мнение, что на аэродроме дуче встречал фюрера в обычном костюме, а в милитари переоделся потом, но это уже детали - свою партийную форму, хоть немного могущую конкурировать с итальянским мундиром, Гитлер все равно оставил дома.

Журналисты, освещающие «исторический визит», нашли немецкого вождя незначительной фигурой, совершенно потерявшейся на фоне итальянского лидера. Дуче действительно был шире фюрера в плечах и груди, но вряд ли выше, ибо оба диктатора были примерно одного роста - 1,65 метра. Тем не менее благодаря сапогам и многолетнему соседству с полутораметровым королем Муссолини всегда казался несколько выше, чем был на самом деле.

Первый день визита немецкая делегация, страдавшая от жары и комаров, провела на вилле неподалеку от Венеции. Переговоры шли не то чтобы трудно, скорее вяло. Фюрер критиковал неуступчивость Франции, а дуче, самонадеянно пытавшийся разговаривать на немецком, кивал без особого интереса. Гитлер говорил об идеологическом противостоянии с большевиками, Муссолини равнодушно соглашался - для него это был уже пройденный этап. Далекие северные коммунисты волновали его меньше всего на свете.

Наконец стороны приступили к обсуждению австрийских дел. Широким жестом, опережая дуче, Гитлер сразу отказался от любых попыток инкорпорировать свое бывшее отечество в рейх и даже согласился поддержать новый режим Дольфуса, особенно если тот включит в правительство нескольких нацистов. Это была классическая дипломатия фюрера: общие заверения о будущем в обмен на практические уступки сегодня. Муссолини приветствовал слова Гитлера, но уклонился от шитого белыми нитками предложения немца не присоединиться к англо-французским гарантиями независимости Австрии.

На следующий день Муссолини повез своего гостя в Венецию. Наблюдатели говорили о завуалированной пощечине со стороны хозяев - венецианцы бурно приветствовали дуче, почти полностью игнорируя Гитлера. В условиях тоталитарной державы это не могло не быть ничем иным, кроме как сознательным намерением унизить. Уж овации фюреру Муссолини мог при желании обеспечить безо всякого труда.
Вместо этого он рассказывал немцу о пользе спорта, на что тот отвечал пространными рассуждениями, в характерном для Гитлера сочетании практических и абстрактных высказываний.

Муссолини слушал тирады своего гостя с непроницаемым лицом, что для одних было свидетельством неодобрения, а для других - непонимания. Скорее всего, оба предположения верны. Муссолини, в принципе, мог поддержать разговор на немецком, но до полного овладения этим языком ему было еще очень далеко. К тому же чистая идеология никогда не была для него особенно интересной темой, а потому, убедившись, что Гитлер предпочитает философствовать, дуче в значительной мере утратил интерес к общению.

Характерно, однако, что дуче, при всем своем нарочито демонстрируемом впоследствии скептицизме, так ни разу и не сумел переговорить фюрера, навязать ему свою тему для разговора. Даже тогда, когда он представлял великую державу - победительницу в Мировой войне, а Гитлер отчаянно боролся за равные права в международных делах. Все это противоречит тогдашним представлениям о доминировании Муссолини над Гитлером.

Даже с чисто практической точки зрения трудно назвать состоявшуюся встречу однозначно успешной для итальянцев. Не имевший реальных козырей Гитлер добился обещания включить нацистов в австрийское правительство, не поступившись ничем, кроме констатации факта существования этого самого правительства. Уже начавшая было становиться привычной итальянская монополия на австрийские дела была поставлена немцами под вопрос.

Любопытны и впечатления, вынесенные из встречи обоими вождями.

Гитлер перед своими приближенными отзывался о визите в положительных тонах, но был ли он искренен в этом? Вряд ли. Не почувствовать напряженности в отношениях с итальянцами было нельзя, но фюрер не мог признаться в разочаровывающем отсутствии энтузиазма со стороны дуче. Это значило бы унизиться перед собственными консерваторами и разрушить всю его внешнеполитическую концепцию.
Гитлер верил в будущий германо-итальянский союз, и был абсолютно прав. Противоречия обеих стран относительно Австрии и судьбы южных немцев, оказавшихся после войны под итальянским подданством, не шли ни в какое сравнение ни с франко-итальянскими территориальными спорами (в Европе, Средиземноморье и Африке), ни с многовековым франко-германским антагонизмом.

Муссолини же определенно переживал состояние, которое можно было охарактеризовать как «размахивание кулаками после драки» - несвойственная обычно позиция для морального победителя. Он отпустил в кругу ближайших помощников несколько язвительных замечаний в адрес Гитлера, наиболее известным из которых стало определение «болтливый монах». Возможно, подмечено было достаточно метко, но даже в этом случае поведение Муссолини нельзя назвать ничем иным, кроме как остроумием на лестничной клетке.

С момента встречи вождей прошло чуть больше месяца, когда немцы предприняли попытку разрешить южногерманский вопрос одним ударом. В Австрии местные нацисты попытались устроить переворот, немедленно подавленный армией. Тем не менее ситуация продолжала оставаться тревожной - путчисты смертельно ранили канцлера Дольфуса, а в Риме ожидали, что случившееся всего лишь прелюдия к началу вторжения со стороны Германии пусть и не регулярных, но вооруженных отрядов.
Такие опасения, к слову, красноречиво свидетельствовали, что ни о какой психологической победе Муссолини над Гитлером говорить не приходилось.

В это время новый австрийский канцлер Шушниг немедленно вылетел в Италию, рассчитывая заручиться политической и даже военной поддержкой. Заколебавшийся было Муссолини, по инициативе своего заместителя в министерстве иностранных дел, все-таки отправил на австрийскую границу четыре дивизии. Итальянцы постарались выступить как можно более демонстративно - и Гитлеру оставалось лишь отступить. Он обвинил в случившемся расстрелянного недавно Эрнста Рема и преданных ему штурмовиков СА - они-де попытались вести собственную внешнюю политику в нарушение достигнутых в июне соглашений. Дуче такой ответ принял, и положение разрядилось. К сожалению для Италии, Муссолини не вполне уяснил себе причины собственной дипломатической победы.


Граф Чиано - новый министр иностранных дел.



К лету 1936 года многое в европейской политике изменилось. Германия уже открыто восстанавливала армию и свой суверенитет на Рейне, переживала медовый месяц в отношениях с Англией. Французы искали утешения в контактах с СССР и занимались укреплением межсоюзных отношений в рамках Малой Антанты.

Из Рима за этими процессами наблюдали со смесью ревнивого недовольства и опасений. Несмотря на победу в Эфиопии (а на деле – благодаря ей), вдумчивый наблюдатель мог бы отметить уменьшение реального влияния Италии в Европе.
Разрыв с англо-французами означал, что Рим может оказаться одиноким в своих попытках сохранить свое господствующее положение в Австрии. Если в 1934 году Муссолини готов был защищать Вену от Берлина, а Будапешт от Парижа, то к 1936 году возможности итальянской дипломатии в этом направлении были практически исчерпаны.

Возрождающаяся мощь Германии и сепаратный (от англо-французов) курс Италии делали очевидным изменившийся баланс сил: и Австрия, и Венгрия постепенно переставали ориентироваться исключительно на Рим. У дуче явно не выходило выигрывать на всех досках одновременно. Муссолини уже тогда хотел слишком многого сразу - и пропагандистской победы над бывшими союзниками, и сохранения Германии в прежнем веймарском военном бессилии, а также господства Италии на Балканах и в Средиземном море.

Вершиной же его желаний стала бы победа над Францией, предметом всегдашней страстной любви-ненависти дуче. Военная победа с последующим урегулированием территориальных споров в пользу Рима. Постепенно, шаг за шагом, Италия начинает подготавливаться к такой войне - сперва осуществляя пропагандистскую подготовку, а затем уже и военно-стратегическую. Тот факт, что подготовка эта велась чисто по-итальянски, то есть кое-как, не отменял главного - с 1936 года внешняя политика фашизма исходила из того, что в будущем Италии неизбежно предстоит воевать с Францией.

Проводить в жизнь новую имперскую линию была призвана родственная кровь - муж старшей дочери Эдды граф Чиано. Прославившись в качестве пилота на эфиопской войне, Чиано в июне 1936 года получил новую должность - министра иностранных дел. Обычно Муссолини всегда стремился направлять внешнюю политику самостоятельно, но до этого назначения его экспрессия отчасти умерялась голосом разума со стороны когорты профессиональных дипломатов.

Сам факт, что Муссолини поставил на ключевой пост своего зятя, уже говорил о многом. Дуче явно устал от возражений - назначение Чиано оставляло их в прошлом. Галеаццо был не из тех, кто готов подвергнуться немилости ради отстаивания своей позиции. С приходом зятя Муссолини в министерство иностранных дел всякое оппонирование внезапным «озарениям дуче» закончилось.

Худшего выбора нельзя было и сделать. Несмотря на достаточно хорошую дипломатическую школу в Азии, где Чиано прошел путь от шанхайского консула до посла в Китае, в качестве министра иностранных дел он проявил себя абсолютно непрофессионально. Подчиненные вскоре убедились, что их руководитель не любит длинных докладных записок (то есть длиннее одной страницы) и предпочитает блистать не в рабочем кабинете, среди скучной рутины и бумаг, а на вечеринках, устраиваемых итальянской аристократией.

На своем посту министр самым поразительным для карьерного дипломата образом умудрялся производить на окружающих неизменно негативное впечатление. Наружно почти рабски преданный дуче, что проявлялось в доходившей до смешного манере поведения, он одинаково отталкивал своим чванством и британских лордов, и представителей национал-социалистического рейха. Англичан коробило его топорное чувство юмора, а немцев - привычка графа «незаметно» дотрагиваться до своих гениталий прямо на дипломатических приемах. Все, и не без оснований, считали его до крайности лживым человеком - таковым он и являлся.
Доброжелательно настроенные современники говорили о пристрастии графа к радостям жизни, но эта черта его характера, к сожалению, позитивно никак не сказывалась на практической политике.

Не надеясь на объективность потомков, Чиано вел дневники, в которых сперва превозносил Муссолини, а затем, после падения тестя, исправил их задним числом, превратив себя из неумного слуги в скептика, предугадавшего все несчастья, свалившиеся на Италию с 1940 года.
На самом деле же он никоим образом не противостоял внешнеполитическому развороту фашизма в 30-х годах. Напротив, граф проводил новую внешнеполитическую линию дуче с немалым энтузиазмом, вызванным не только стремлением угодить Муссолини, но и тщеславным желанием вписать свое имя в историю. Такой человек попросту не способен был дать хороших советов - он их и не давал.

Между тем семейная дипломатия фашизма стояла накануне больших событий. Дуче, открыто называвший Средиземное море нашим морем, увидел в разгорающейся на Иберийском полуострове гражданской войне хорошие возможности для того, чтобы увенчать себя новым триумфом. Такие события всецело отвечали его дилетантскому личному оппортунистическому подходу к сотворению истории - не вмешаться в них он попросту не мог.


Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →