Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с личной жизнью, лежит тут.

Я сделаю из вас нацию воинов, мамма мия!


Общенациональное признание фашизма итальянским народом в 1929 году, как высокопарно формулировали свой успех на референдуме сторонники дуче, парадоксальным образом заводило движение чернорубашечников в тупик. Иначе говоря, не наступала ли финальная стадия периода «вынужденной диктатуры» дуче? Вопрос, конечно, так категорично никто не ставил (по крайней мере, в Италии), но Муссолини и его нация не могли не знать, что классическая диктатура эпохи Древнего Рима была ограниченной по времени и целям. Конечно, все помнили, что Римскую республику сменила Империя, да вот только монарх в Италии уже был.

От идеологической бессмысленности существования фашистского режима в уже «спасенной Италии» фашистов избавила стартовавшая в том же 1929 году «Великая депрессия», вызванная биржевым крахом в США. Кризис, который и многие специалисты, разбирающиеся в экономике куда лучше Муссолини, оценивали как если и не смертельный диагноз, то как тяжелую болезнь всей капиталистической системы, - этот кризис дуче воспринял как катастрофу и предсмертный хрип прежнего «буржуазно-капиталистического уклада» западного мира. Старого мира XIX века, с его верой в прогресс, частную инициативу и либеральные ценности. Нужно было придумать что-то принципиально новое, что-то чисто итальянское. «Фашистский феномен» для этого не слишком подходил - это все-таки было партийное, идеологическое движение, Муссолини искал еще один ответ на вызовы времени - и нашел его.


Возвещая депутатам весной 1930 года о создании корпоративного государства, дуче с характерной для него склонностью бывшего учителя к разъяснениям подробно перечислил причины появления и задачи нового механизма. Фашизм, аккомпанируя себе характерными взмахами кулака, словно вколачивающего в слушателей гвозди, возник в результате национальной реакции на «красный террор» и пренебрежение интересами Италии в мире. Он победил по всем пунктам: большевизация стране более не опасна, а к мнению итальянцев прислушиваются отныне везде.

Теперь Италии вновь угрожают, но не конкретные враги, а мировой экономический кризис. Корпоративное государство защитит уже завоеванное и добьется новых успехов там, где потерпели неудачу и либеральная буржуазия, и социал-демократы, и коммунисты. Корпоративное государство - это новое будущее, это лучшее будущее, это специфически фашистско-итальянское будущее. Муссолини пообещал итальянцам будущее без кровавой ЧК, социал-демократической болтовни и капиталистических ужасов. Дуче победил красных, сломил либералов, теперь же он направлял свое копье против неправильной экономики.

Что же это все означало? Можно сказать, что в идеологии дуче отчасти сворачивал на прежние социалистические рельсы, ибо система фашистских корпораций, при всей своей практической и идеологической запутанности, означала лишь реализацию старого доброго тезиса о неспособности буржуазных капиталистических государств разрешить экономические, социальные и политические проблемы нового века. Частная инициатива, свобода личности и, говоря шире, свобода вообще должны были быть ограничены ради всеобщего блага, достигаемого путем предельной концентрации власти государственного аппарата над всеми сферами жизнедеятельности социума. Иначе говоря, фашистское движение пришло к тому, от чего когда-то ушел его вождь - к социализму.

Конечно, были и известные отличия. Например, в сталинском СССР концентрация власти наглядно осуществлялась исключительно руками партии, тогда как государство никакой самостоятельной роли не играло - собственно, оно вовсе тогда отсутствовало, являясь лишь бутафорией - вывеской на магазине, за прилавком которого хозяйничали большевики. В Италии же фашисты, занимавшие в 20-е годы только пятую часть чиновничьих должностей, были буквально поглощены корпоративным государством – и, как уже говорилось, в этом они снова опередили своих советских товарищей, где подобный симбиоз партии и бюрократии сформируется только к 1970-м годам.

Уже второе в ХХ веке глобальное потрясение Запада (первым стала Мировая война), означало, по мнению дуче, что «дух Великой французской революции» 1789 года окончательно почил в бозе. Теперь отсчет новой эры будет вестись с похода на Рим, а не с болтовни в Зеркальном зале Версаля. Для фашистов, которые всегда определяли свое идеологическое лицо по принципу от противного, презрение к «выродившимся буржуазным плутократиям» стало еще одной гранью, отделившей их от враждебного мира.

В 1933 году Муссолини скажет: капиталистический метод производства себя изжил. В этом смысле Гитлер проявит куда большую устойчивость и, будучи социалистом, с очевидными успехами централизованной (плановой) экономики на руках, от частной инициативы «фюреров капитализма» отказываться не станет. А вот Италия, по мнению дуче, отныне должна была отличаться от европейских стран не только политическим режимом, но и «своей» экономикой.

В ретроспективе можно сказать, что именно на рубеже 20-30-х годов определилось внешнеполитическое направление итальянской дипломатии, постепенный ее разрыв с прежними союзниками по Антанте и поиск иных решений. Для такого политика-оппортуниста, как Муссолини, мировой кризис означал прежде всего возможность извлечь из него выгоды, на которые Италия, при прежнем положении вещей, претендовать никак не могла. Великую депрессию дуче определил как признак слабости, увядания в первую очередь «великих европейских демократий» Англии и Франции, а следовательно - усиление его тоталитарной державы, ее сверхсовременность. События 30-х годов только укрепляли убежденность Муссолини в этом.

Что-то общее было в тогдашних изменениях умонастроений итальянских фашистов, советских коммунистов и германских национал-социалистов - мировой экономический кризис в качестве наглядной иллюстрации к тезисам о «загнивающем Западе» или «бессильной демократии» приветствовался ими с одинаковым рвением. Для Гитлера кризис стал трамплином к массовости партии и канцлерскому посту. Начавшиеся в СССР немногим ранее коллективизация, а затем и индустриализация, вместе с возвращением духа борьбы времен Гражданской войны, мобилизовали партийцев, уже начинавших недовольно ворчать о «засилье нэпманов» и утрате «идеалов революции». Многие фашисты могли повторить то же самое, но с большей основательностью. Теперь же для них появлялся новый фронт борьбы - за урожай, за автаркию, за новое корпоративное государство.

Склонность фашистской партии и Муссолини к вмешательству в экономические вопросы проявлялась и раньше, как в годы противостояния левым за сельские районы Северной и Центральной Италии, так и в середине 20-х, во время общенациональных кампаний вроде битвы за урожай. Да и разговоры о корпорациях велись примерно с того же времени (было даже создано специальное министерство), но только кризис позволил этим идеям воплотиться в жизнь. Теперь корпоративному фашистскому государству предстояло показать, на что оно способно в экономике.

Оценки успешности Муссолини в качестве антикризисного вождя сильно разнятся. В 30-е годы они, как правило, носили исключительно комплиментарный характер - со стороны международных наблюдателей, ставящих в пример своим правительствам ту энергичность, с которой дуче боролся с экономической депрессией. Муссолини хвалили и индийский политик Ганди, и американский президент Рузвельт, и ирландский драматург Шоу, который, кажется, не упустил ни единого шанса спеть осанну какой-нибудь диктатуре.

И действительно, фашистская держава могла кое-чем похвастаться. Дуче много строил - Италия уже отвыкла от таких масштабных усилий, это был поистине «древнеримский размах». Десятки тысяч рабочих осушали болота, выкорчевывали заросли, строили дороги, возводили образцовые сельские поселения и города, демонстративно получавшие латинские названия. Идею занятия больших масс безработных на возведении суперсовременных шоссейных трасс фюрер почерпнет именно у дуче, хотя сама концепция устроения общественных работ в качестве меры по снижению социального накала в обществе была стара как мир.

Несмотря на все издержки пропаганды, достижения Муссолини не были плодами выдумок журналистов. Тысячи километров новых дорог, сотни тысяч итальянцев, занятых в этом и других масштабных строительных проектах, - все это было правдой. При этом Муссолини имел бы право поставить себе в заслугу и то, что в отличие от СССР эти трудовые успехи были достигнуты не ценой «кровавых жертвоприношений», - его государство охотно тратило деньги и пот своих жителей, но не их жизни. Так, например, два года тяжелейшего труда нескольких десятков тысяч рабочих в эпидемиологически опасной местности в Центральной Италии стоили «всего лишь» полсотни умерших и погибших. А в результате Италия стала богаче на два новых города и получила прекрасный сельскохозяйственный район.

Дуче вообще гордился разрешением сельскохозяйственного кризиса. Хотя до желанной продовольственной автаркии было еще далеко (строго говоря, до «зеленой революции» в сельском хозяйстве это вообще была практически недостижимая цель), но постоянно увеличившийся экспорт зерна во многом позволял финансам страны оставаться на плаву. И этот успех, как известно, тоже был достигнут без «великого перелома на селе», благодаря чему крестьяне стали такой же надежной опорной режима, как это произошло в бонапартистской Франции. При этом в обоих случаях падение лояльности произошло не из-за идеологических или экономических разногласий с властью, а исключительно по причине нежелания отдавать своих сыновей для участия в безнадежной войне. Возможно, эта параллель с Бонапартом могла бы утешить Муссолини, но дуче прожил после своей отставки не слишком уж долго и, судя по всему, осмыслить это сходство не успел.

Но были и критические оценки. Все недоброжелатели, и тогда и после, сходились на том, что на деле в фашистской Италии никакого корпоративного государства не существует. Это было чистой правдой, в том смысле, что спешно разрабатываемая теория никак не могла быть применена на практике. Созданные в рамках государства корпоративные структуры имели только одно позитивное и практическое воздействие на итальянскую экономику - предложили определенное количество рабочих мест в своих учреждениях.

Другие критики, не отрицая бессмысленности создания новых структур вообще, обращали внимание на то, что их появление окончательно отдало Италию в руки дуче, который, кстати, возглавил абсолютно каждую корпорацию. И они были правы - под лозунгами борьбы с безработицей диктатура укрепляла себя не столько с практической, сколько с идеологической стороны. Корпоративное государство отныне являлось самоценностью, самоцелью, требующей ежедневной защиты и борьбы во имя самого себя - для чего и нужны были фашисты во главе с дуче. А корпорации просто вводили в правовое поле возросшие возможности фашистской партии, еще раз административно закрепляя диктатуру.
Неоднозначной оценки удостоились и чисто экономические успехи фашизма. Капиталовложения «в землю», осуществленные в 20-30-е годы, оцениваются экономистами в целом как малоэффективные и малоперспективные: производство «росло вширь» и не модернизировалось. Кроме того, перекос в сторону выращивания зерновых, востребованных на внешнем рынке, привел к кризису в других отраслях сельского хозяйства, и без того переживавших спад. В результате были утрачены многие традиционно крепкие итальянские позиции на европейском рынке (речь шла о таких продуктах, как оливковое масло, цитрусовые и т.д.).
Увеличение же государственного сектора в промышленности (правительство скупало находящиеся на грани банкротства предприятия, не допуская, таким образом, роста безработицы) привело в итоге к падению их конкурентоспособности и росту коррупции.

Наконец, роль самого Муссолини в успехах итальянской экономики и поддержании социальной стабильности определяется критиками как совершенно незначительная. Дуче-де лишь демонстрировал фотографам и кинооператорам свой мощный торс в «битве за урожай» или при прокладке очередной дамбы, а фактически попросту эксплуатировал благоприятную экономическую конъюнктуру. Согласно таким оценкам его усилий, Муссолини просто повезло: Италия была слишком экономически неразвитой, промышленно слабой, чтобы испытать потрясения американского или германского уровня. Кроме экономики, добавляют критики, дуче повезло и с народом - итальянцы давно уже были намного беднее соседей, а потому и не почувствовали особенных изменений из-за Великой депрессии. Повышение же своего благосостояния, наступившее после кризиса Мировой войны, они, безусловно, ощутили и связывали его напрямую с фашистским режимом, в отличие от экономического кризиса.

Задним числом всем этим критикам можно было бы возразить, что главными задачами Муссолини были сохранение рабочих мест и профицит бюджета, в чем он и преуспел. Это означало, что миллионы мужчин могли прокормить свои семьи - к десятилетию марша на Рим страна могла похвастаться наименьшим количеством безработных среди клуба великих держав, а также неплохими социальными условиями, по меркам прежней Италии.

Платили мало, но этого хватало на то, чтобы достойно жить - купить жене платье к празднику, раз в неделю сходить в кино на новый американский вестерн или в уютный ресторанчик всей семьей. Никто не голодал, а дети - состоявшие в фашистских молодежных отрядах «волчат» или «балилл», ездили отдыхать за государственный счет в санаториях. Отец семейства гордо посматривал на висящие на стене портреты короля, дуче и Римского Папы - он мог быть доволен: давно простому итальянцу не жилось так хорошо! Болтуны, как обычно, просчитались, а наш Муссолини - всегда прав!

Те, кого эта безальтернативная правота не устраивала, могли теперь спокойно убираться из страны - почти все препоны к беспрепятственной эмиграции исчезли с началом кризиса. Муссолини избавлялся от потенциальных протестов, лишал соседей рабочих мест и увеличивал число американских гангстеров - неплохая арифметика, говорил он. Его итальянцы разделяли это мнение, а потому, когда вслед за восьмичасовым рабочим днем упразднили и «праздник Первомая», никто в стране, столь славной в прошлом своими побоищами с полицией и армией, и не пикнул.
К сожалению, дуче совершил в экономике ту же ошибку, что и в политике, - он воспринял первые успехи как гарантию правильности своих методов вообще. Так была сохранена и усилена политическая диктатура, продолжалось и усиление государственного сектора в экономике.

Тем не менее к 1932 году внешнее торжество идей корпоративного государства было очевидным. Италия избежала «возвращения» к реалиям 1922 года, а режим укрепился до такой степени, что мог позволить себе заниматься исключительно пропагандистскими мелочами, не слишком беспокоясь о противниках. Подводя итоги первому десятилетию нахождения у власти, Муссолини заклеймил бессильный либерализм, классовую слепоту социализма, лживость демократии и трусость пацифизма. Отсюда же вытекали доблести или принципы фашизма: приоритет нации, надежность тоталитаризма, воинская доблесть.

Для лучшего закрепления этих идеалов в Италии ввели новое летосчисление - от похода на Рим. Правда, в отличие от ненавидимых Муссолини французских якобинцев годы фашистской эры не заменяли, а лишь дополняли старые даты. Теоретически, один итальянец мог спросить другого: «В каком году вы открыли свой магазинчик, Джузеппе, в IV (1926 г.) или в V (1927 г.)?» На практике, разумеется, все пользовались прежним летосчислением, не считая, конечно, наиболее принципиальных партийцев.

В следующем,1933 году дуче отметил юбилей - 50 лет, немалая дата! Пора, пора было продемонстрировать миру новую, фашистскую Италию, сильную и могучую. Со времен удара по Корфу прошло уже много лет, а десятилетиями длящаяся война с мусульманскими племенами в Ливии не принесла особых лавров. Но цель у Муссолини была, да еще какая - предстояло отомстить за самое постыдное военное поражение Италии в XIX веке!









Военная история Италии в XIX веке может быть охарактеризована следующей фразой: итальянцы проигрывали битвы, но выигрывали войны. И в самом деле, благодаря умелой дипломатии Савойской династии удалось дважды побить Австрию - вначале вместе с Францией в 1859 году, затем вместе с Пруссией в 1866-м. Тот факт, что в этих кампаниях итальянцы умудрились потерпеть несколько тяжелых поражений на суше и проиграли австрийскому флоту решающее морское сражение при Лиссе, никак не отменял общего итога этих войн - создания Итальянского королевства. Финалом стало занятие Рима после того, как французские войска отправились защищать Париж от немцев.

К сожалению, на рубеже двух веков итальянцы все-таки решились на самостоятельную войну без союзника. Итог был катастрофическим: Италия не только проиграла военную кампанию африканской стране, но и вынуждена была выплачивать ей контрибуцию. Победившая Эфиопия сохранила свой статус независимого африканского государства, а на знамена итальянской армии легло несмываемое пятно. Будучи еще ребенком, Муссолини мог видеть демонстрации, охватившие всю страну после известий об окончательном поражении в генеральной битве при Адуа, - совсем не патриотично настроенные толпы вышли на улицы, и правительство пало.

Теперь дуче был готов к реваншу. Внутриполитическое положение не оставляло желать лучшего, он был спокоен на этот счет. Армия пока что могла похвастать лишь числом дивизий, но итальянскую авиацию и флот большинство наблюдателей оценивали как достаточно грозную силу. Во всяком случае, достаточную для того, чтобы наверняка разгромить не слишком далеко ушедшую по пути прогресса армию Эфиопии.
Мотивация Муссолини была предельно проста и понятна. Во-первых, он хотел смыть позор поражения в прошлой войне. Мир должен был понять, что итальянцы не забывают обиды и умеют мстить. Во-вторых, захват Эфиопии позволял соединить уже имеющиеся в Восточной Африке колонии в единое пространство. В-третьих, надо же было с чего-то начинать возрождение Римской империи? По всем критериям, от идеологических до стратегических, Эфиопия была идеальной и первоочередной целью.

Если причины, определившие агрессию Италии, были очевидны, то дорога к началу войны оказалась достаточно запутанной. Хотя к 1934 году Муссолини однозначно определял своих англо-французских союзников как «ослабевшие, вырождающиеся демократии», он все еще нуждался если не в их содействии, то хотя бы в благоприятном нейтралитете по отношению к будущей африканской кампании. Достаточно было Лондону перекрыть Суэцкий канал, и все планы покорения Эфиопии отправились бы в мусорную корзину. И хотя дуче не верил в то, что французы могли устроить какую-нибудь пакость на границе, заручиться их поддержкой тоже стоило - в первую очередь потому, что неприятный сюрприз могли преподнести немцы, вновь сунувшись в Австрию, покуда итальянцы отправились бы покорять Черный континент. Допустить этого было нельзя.

В свою очередь, и Парижу, и Лондону требовался дружественный, союзный Рим - чтобы единым дипломатическим фронтом противостоять возрождающей свою военную мощь Германии. Существовавшее тогда между Римом и Берлином напряжение из-за Австрии требовало от англо-французов осторожности: важно было «не спугнуть» дуче, не спровоцировать его на какой-нибудь отчаянный шаг, который повлек бы за собой разрыв союзнических отношений. Так считали англичане и французы, совершенно не сумевшие оценить главной страсти Муссолини - он всегда стремился выглядеть сильным и к силе же тянулся. «Скатывающиеся к социализму» французы и «безвольные английские пацифисты» раздражали его до невозможности, а потому в событиях 1934-36 гг. немалую роль сыграла и личная антипатия итальянского премьера к представителям правительств союзников.

Однако, для того чтобы расчетливо проводить политику «колониального удовлетворения Италии», англичане и французы были слишком связаны по рукам и ногам общественным мнением своих стран. А оно требовало от своих премьеров решительной борьбы за мир во всем мире, но только без единого лишнего фунта или франка и каких-либо жертв от населения. Западные обыватели смотрели апокалиптические фильмы, где остатки человечества, погибая под ударами химических бомб, и произносили, имея ввиду новую войну: никогда снова!

Лига Наций, смысл образования которой декларировался как предотвращение войн, еще раз стала тогда объектом упований «хороших европейцев». Будущее должно было показать - оправдает ли Лига возлагаемые на нее надежды, или же африканский конфликт станет ее лебединой песней. Для французского и английского правительств ситуация вокруг Эфиопии превратилась в отчаянную попытку проплыть между Сциллой желания дуче повоевать своими легионами и Харибдой настроений собственных наций, не желавших молча соглашаться на откровенную колониальную войну «за интерес».

В начале 1934 года Муссолини объявил самому пожилому из квадрумвиров, генералу де Боно, о том, что в ближайшем будущем Италия атакует и разобьет Эфиопию. Несмотря на ненавистную дуче козлиную бородку генерала, именно де Боно, как наиболее заслуженному фашисту среди военных, было поручено руководить будущей кампаний. Он отправился в итальянское Сомали, чтобы подготовить все к благоприятному осеннему сезону: наступивший после длительных дождей сухой период позволил бы механизированным колоннам итальянской армии двинуться на врага. Генеральный штаб приступил к разработке операции, а колониальная администрация принялась создавать предлоги для реализации военных планов на деле.

Осенью того же года фашисты организовали откровенную провокацию. К месту демаркации эфиопо-британо-итальянской (сомалийской) границы подошел крупный отряд итальянской пехоты, сопровождаемый самолетом. Британские офицеры вскоре удалились, после чего между эфиопами и итальянцами начался бой. Разумеется, по версии Рима, эфиопы открыли огонь первыми и убили нескольких солдат, после чего итальянцы перешли к ответным действиям и, перебив сотню врагов, заняли спорные приграничные территории. А самолет-де был поднят в воздух заранее, на всякий случай.

Хотя после прошлого инцидента с греками такой прием со стороны итальянцев был по крайней мере вторичен, случившееся, что называется, открывало двери для переговоров. Покуда фашистская пропаганда трубила во всю мочь, обличая коварство африканцев, итальянские дипломаты реализовывали полученные возможности: к Эфиопии были предъявлены стандартные в таких случаях требования извинений, выплат и выдачи виновных в инциденте.

Но как отреагируют на это союзники Италии?

Первыми высказались французы. Приехавший в январе следующего года в Рим министр иностранных дел Франции Лаваль видел в Германии главного противника и был готов поступиться многим в поисках поддержки в этом противостоянии. Если речь зашла даже о дружбе с СССР, то тем более министр был готов на большее ради сохранения союза между Парижем и Римом. Особенно когда это «многое» означало лишь разрешение Муссолини укрепиться в регионе, где Франция не имела стратегических интересов. Стоит ли переживать из-за французского Сомали, если враг будет вновь угрожать Парижу?

Неудивительно, что Лаваль и Муссолини быстро достигли согласия. Высокопарно названные Римским пактом соглашения разменивали франко-итальянские гарантии австрийской независимости (а следовательно, по мнению французов, фиксировали итало-германские противоречия) на ряд колониальных уступок со стороны Франции. Хотя сам дуче впоследствии едко заявлял о том, что французы расплатились с ними песком (речь шла о территориях, которыми приросла итальянская Ливия), тем не менее участок французского Сомали, полученный тогда Италией, несомненно, облегчил подготовку вторжения в Эфиопию.

В общем, нельзя было сказать, чтобы французы заплатили слишком дорого, но, как оказалось впоследствии, они заплатили за ничего. Достигнутые соглашения были пустым местом в ключевом для Парижа моменте - противостоянии Берлину. Дуче же, который был достаточно откровенен с французским министром о будущем Эфиопии, сделал из визита Лаваля недвусмысленные выводы и начал отправлять в Африку дивизию за дивизией.

С британцами было сложнее. Во-первых, они были еще большими дураками, чем французы, - так считал сам Муссолини, сравнивавший практичность Лаваля с идеалистической и пацифистской дипломатией англичан. Дуче находил в этом лишь глупость и трусость, прикрываемые благозвучными речами. Муссолини раздражал и тот факт, что руки у британцев были значительно менее связаны, нежели у французов, на них труднее было надавить. Имперский Лондон оценивал ситуацию не так европоцентрично, как французы, и не одобрял галльской поспешности в налаживании контактов с коммунистами и фашистами. Итальянский посол попробовал поставить эфиопский вопрос перед британским премьером ребром, но тот, не давая ответа по существу, попросил Муссолини не спешить. Как раз этого лидер фашизма, уже потративший немалые ресурсы на подготовку завоевательной кампании, позволить себе не мог. Форсируя события, дуче предложил союзникам устроить встречу, которая должна будет пройти на его территории, в Италии.

Весной 1935 года союзная конференция начала свою работу в Стрезе, городке, давшем ей название. Несмотря на горячее желание Муссолини решить поскорее свой главный вопрос, обсуждения велись только вокруг перевооружения Германии, на днях объявившей о восстановлении воинского призыва. Считавший себя мастером дипломатии дуче счел молчание своих партнеров, не поднимавших тему кризиса в Восточной Африке, знаком согласия на итальянский военный поход. Во время подписания итоговой декларации, демонстрирующей единство союзников в желании сохранить принципы Версальского мира в неприкосновенности, он добавил - в Европе. Союзники не возражали, Муссолини торжествовал. По его мнению, это означало молчаливое согласие на войну с эфиопами.

Слишком рано. С дуче произошла типичная ошибка авторитарного лидера, привыкшего отождествлять государства с нацией - и себя, конечно, тоже. Хотя британская дипломатия и не выступила против достаточно прозрачных намеков Муссолини в Стрезе, это вовсе не означало, что той же позиции будет придерживаться британское общество. Если для Италии такой проблемы тогда не существовало в принципе, то у англичан разразился кризис.
Лига Наций уже ввела эмбарго на поставки оружия в обе страны, потенциальные участницы войны, но для Италии это не представляло затруднений, напротив, даже играло на руку - Эфиопия же практически лишилась возможности подготовиться к сопротивлению. Намного больших неприятностей итальянскому правительству принесло стремление английского общества добиться торжества Лиги Наций и ее принципов.

Перестановки в британском кабинете привели к созданию специального министерства по делам Лиги, которое возглавил молодой и перспективный консерватор Энтони Иден. Теперь ему предстояло напрямую поговорить с итальянским диктатором о будущем Эфиопии. Для Муссолини это означало крайне неприятную перемену в уже решенном, казалось бы, деле. Он счел себя обманутым и встретил британца подчеркнуто холодно.

Предложение Идена передать Италии значительную часть Эфиопии в обмен на предоставление Англией эфиопам территорий в британском Сомали (с выходом к морю и значительными инвестициями) его тоже не заинтересовало. В конце концов, военная победа была, по мнению дуче, нужна Италии не меньше самой территории, которую куда проще было бы не завоевывать, а привязать к себе экономически. Но это был долгий, а главное мирный процесс, летом же 1935 года Муссолини был готов к переговорам только в рамках неизбежности военной кампании против Эфиопии. «Я не коллекционирую пустыни», - раздраженно заявил дуче. Стороны разошлись ни с чем, недовольные друг другом.

Муссолини окончательно перестал скрывать свою англофобию, а британцы подняли вопрос о закрытии Суэцкого канала для итальянских кораблей, перевозивших десятки тысяч солдат в Восточную Африку. Об этом из Лондона аккуратно намекнули дуче, который в ответ грубо пригрозил войной. Это было чем-то новеньким, такого итальянцы себе раньше не позволяли... но что же делать? Британское правительство и так было всецело поглощено экономическими проблемами и грядущими выборами, теперь же ему предстояло выбирать между потерей голосов, настроенных в пользу Лиги Наций, и войной с бывшим союзником - войной, которую избиратели не желали еще больше.

Между тем Муссолини продолжал размахивать кулаками. В августе 1935 года его старшие сыновья отправились в Африку в качестве военных летчиков. Было понятно, что Рим не уступит без боя - по крайней мере, так думали в Лондоне. Действительно ли фашистский режим был готов вступить в войну против Англии и Франции - вопрос открытый. С одной стороны, чисто технически, вооруженные силы Италии были к этому абсолютно не готовы, и, зная в ретроспективе их успехи во Второй мировой войне, можно было без особых проблем предсказать итоги этой гипотетической войны.

С другой стороны, каждый потраченный фунт и потерянный корабль, считали британцы, ничего не прибавит к безопасности Великобритании - победа над Италией будет стоить недопустимо дорого, во сколько бы она ни обошлась. Наконец, практика диктатур показывает, что загнавший себя в ловушку собственными угрозами авторитарный лидер, как правило, предпочитает поставить все на кон и развязать войну, чтобы не потерять лицо внутри страны. Практика же компромиссного разрешения кризиса после долгого бряцания оружием (вроде той, что применялась в годы холодной войны) считалась тогда крайне опасной - слишком тяжел был опыт 1914 года.

Иначе говоря, дуче был готов (или достаточно умело изображал это) идти до конца, а британское правительство - нет.
Покуда на заседаниях Лиги Наций ломали копья, англичане через французов передали, что ни в коем случае не собираются воевать с Италией. Они старались успокоить разбушевавшегося дуче, но на деле лишь подстегнули его. Итальянская пресса ежедневно поносила Англию, о ней можно было прочесть гневные статьи на каждом газетном листе - обстановка быстро накалялась. Встревоженные британцы увеличили Средиземноморский флот, Муссолини усилил собственные войска в Ливии. В Европе вышло несколько популярных книг о будущей англо-франко-итальянской войне. Все это было очень далеко от «духа Стрезы».

Нервы, как и следовало ожидать, не выдержали у темпераментного южанина, а не у флегматичных островитян. Дуче напрямую запросил Лондон о причинах усиления британских военно-морских сил на Средиземном море и получил успокаивающий ответ: дружески настроенная Англия ни в коем случае не атакует Италию, но будет вынуждена присоединиться к мерам - исключительно мирным, конечно, - которые сочтут необходимыми принять страны - участницы Лиги Наций. Для Муссолини этого было достаточно - в угрозу со стороны Лиги он не верил, а потому уже через неделю утвердил окончательную дату начала вторжения - 3 октября 1935 года.

Италия начала войну в современном духе - с достаточно массированных по меркам эпохи и региона бомбежек. Удары с воздуха по не имеющему ПВО противнику - что может быть слаще? Разве Италия не родина доктрины воздушной войны? Обложки газет украсились фотографиями лиц бравых пилотов Витторио и Бруно Муссолини, а также рассказами о том, как легко итальянская авиация расстреливает целые толпы эфиопов. И это было правдой, хотя начало кампании было далеким от ожиданий Муссолини.

Де Боно оказался слишком осторожным, слишком медлительным, по мнению дуче. После первых успехов осенью 1935 года, когда главной итальянской группировке удалось без особых помех войти в Эфиопию на глубину в сотню километров, наступила пауза. Итальянский командующий собирался обустроить тыл своей армии и, дождавшись, когда эфиопы начнут контрнаступление - разгромить их. Такая осмотрительная стратегия в войне с «дикарями» оскорбляла Муссолини, который пытался руководить военными операциями из Рима. У нас в Восточной Африке 15 дивизий, бушевал он, треть из них - это молодая элита нации, чернорубашечники (речь шла о новых дивизиях фашистской милиции, которые были подготовлены намного хуже обычных армейских частей), а его генерал выжидает и строит сложные планы, как будто речь идет о войне в Европе!
Подчиненные и коллеги де Боно подливали масла в огонь, сигнализируя дуче о старческой неспособности командующего. В декабре его сместили, командование принял маршал Бадольо, по общему мнению - гораздо более способный офицер, нежели отправленный в отставку квадрумвир. А между тем план де Боно оказался верным - зимой 1935 года эфиопы попытались провести несколько наступлений, закончившихся огромными потерями для них.

Дуче санкционировал применение химического оружия (официально это отрицалось), и итальянская авиация принялась наводить ужас на абсолютно неподготовленных к такому методу ведения войны эфиопов. У их императора номинально было около полумиллиона солдат, но более-менее регулярными войсками могли называться лишь десятитысячная гвардия и другие, обученные на европейский манерчасти. Разумеется, в эфиопской армии их было не слишком много. Не хватало даже винтовок, не говоря уже о других видах вооружений. С января по март 1936 года итальянские войска неспешно, но уверенно продвигались в глубь Эфиопии, уничтожая одну вражескую армию за другой. Остановить механизированные колонны итальянских войск, с их сотнями танкеток, африканцы попросту не могли, хотя иногда им удавалось наносить итальянцам ощутимые тактические поражения.

Например, в самом начале войны трехтысячный отряд эфиопов разгромил колонну из тысячи колониальных солдат и десяти итальянских танкеток. Солдаты императора заблокировали горную дорогу камнями и, покуда танкисты неуклюже пытались развернуть машины, чтобы прикрыть свою пехоту, перестреляли всех итальянцев. Несколько танкеток погибло, пытаясь уйти из ловушки, - они попросту свалились в пропасть. Остальные были уничтожены - африканцы взбирались на них, ломали гусеницы, пулеметы, разводя костры вокруг обездвиженных машин. Ни один из итальянских танкистов не уцелел тогда. Но для войны в целом такие события были редкостью: слишком несопоставимы были противники. Превосходство итальянской огневой мощи было решающим фактором, изменить который эфиопы были не в состоянии. Они могли надеяться лишь на международную поддержку, но когда и как она будет проявлена?



Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments