Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Дуче и его фашисты

- история итальянского фашизма и его вождя. Предыдущая часть, вместе с надеждами на либерализацию фашизма, лежит тут.

Командовать парадом буду я! Еще не Первый Солдат Италии, но уже близко.



Покуда итальянский народ привыкал жить в первом фашистском государстве мира, Муссолини пришлось пережить череду покушений на свою жизнь - покушений, выдержанных им с примерным мужеством.

Между 1925 и 1926 годами на жизнь дуче посягали четыре раза. В первом случае история была почти анекдотичной. Желавший остановить «фашизацию Италии» социалист (в прошлом депутат парламента) старательно готовился к покушению на лидера фашистов во время очередного парада. Он даже достал форму фашистского милиционера и с винтовкой принялся поджидать выхода Муссолини на балкон здания министерства иностранных дел, засев в заранее снятом гостиничном номере напротив. Несмотря на столь старательную подготовку, покушение полностью провалилось.

Покушавшегося подвел собственный язык. Отправляясь в гостиницу, он неосмотрительно похвастался, что скоро пристрелит собаку, - и был услышан. На незадачливого стрелка донес один из его приятелей, заработавший себе таким образом благодарность от фашистского режима. Несостоявшегося убийцу скрутили, не дав сделать и выстрела, после чего отправили на тридцать лет поразмыслить над практикой подготовки покушений. События 1943 г. освободили его из тюрьмы уже почти семидесятилетним стариком.



Следующая попытка была еще более несуразной. В Муссолини из револьвера выстрелила ирландка, живущая в Великобритании и специально приехавшая в Рим, чтоб убить Папу и дуче. Она промахнулась, и пуля лишь оцарапала нос вождю. Поскольку все происходило неподалеку от места торжественного открытия международного медицинского конгресса, проблем в оказании квалифицированной медицинской помощи не было.

Зачем эксцентричной стороннице ирландской свободы убивать главу Католической церкви и Муссолини, давно симпатизирующего Ирландии, было совершенно непонятно. Англичане помогали итальянской полиции в поисках возможных мотивов уже немолодой подданной британского короля, но сыщики и агенты так ничего и не обнаружили. Покушавшуюся признали невменяемой и выслали из Италии.

Третья попытка напоминала «славную» охоту сербских террористов на австрийского эрцгерцога в Сараево: молодой анархист-каменщик метнул в машину дуче гранату. Ему удалось не промахнуться, но борец с «государственной машиной угнетения» не рассчитал время до взрыва и силу собственного броска - рикошетом орудие тираноубийства отлетело в толпу и только потом взорвалось, ранив нескольких человек.
Полиции удалось установить, что «гренадер», оказавшийся уроженцем Италии, прибыл из Парижа, намереваясь отомстить фашистам за проигранные уличные бои, в которых он когда-то принимал участие.

На этот раз влияние заграницы было очевидным - за покушавшимся стояли эмигранты. Каменщика приговорили к тем же тридцати годам, что и стрелка-депутата. Он так же был освобожден переворотом 1943 года, но это не пошло ему на пользу: лишившись крепкой тюремной крыши над головой, герой анархии стал жертвой англо-американских авиационных налетов и погиб под бомбами союзников.
Наконец, финалом в этой серии покушений стал выстрел в Болонье, произведенный шестнадцатилетним подростком. Пуля задела рукав мундира дуче, но не его самого. Муссолини успел рассмотреть юношу маленького роста с растрепанными волосами. Это все, что ему удалось запомнить, - уже через несколько секунд толпа буквально разорвала подростка на куски. До наступления темноты по улицам торжественно носили останки мертвого ребенка, радуясь чудесному спасению дуче. Надо сказать, что Муссолини эта кровавая тризна очень не понравилась, но вмешиваться он не стал.

Следствие установило, что отец и тетка покойного были анархистами. Дома в его комнате была найдена записка, в которой он заявлял о «святом долге» убить тирана, «терзающего нацию». Выглядело все это очень сомнительно - за юношей ранее не замечали радикальных политических убеждений, а поспешный суд, осудивший его родственников на тридцатилетние сроки заключения, выносил свой приговор на основании одних только косвенных свидетельств.
Поползли нехорошие слухи о провокации, но подавляющая часть итальянцев искренне благодарила Господа за счастливое избавление своего дуче от убийц.

Неловкие попытки покушений, предпринятые левыми в 20-е, легко предотвращались недавно созданной секретной полицией, к вящей славе последней и самого дуче. Вскоре к попыткам убийства главы правительства приравняли и публичное ему оппонирование - пропаганде было нетрудно провести известную связь, найти нужные аргументы и выставить все в правильном свете.

Бессмысленность одиночных покушений демонстрировала внутреннее бессилие итальянской оппозиции - эти попытки лишь ускоряли решительное наступление фашизма на общество, делая его буквально молниеносным. И в самом деле - скорость внутриполитических изменений была потрясающей даже для Италии. В Советской России у генерального секретаря Сталина ушло почти десятилетие на то, чтобы расправиться с остатками принципов внутрипартийной демократии, дуче же справился за несколько лет со всей страной. Пожалуй, только нацистская Германия опередила итальянцев в этом забеге на скорейшее установление политической диктатуры.

...

Покуда имевшиеся в распоряжении дуче «мастера слова» (а Италия всегда славилась своими писателями, поэтами и философами) пытались на бумаге зафиксировать молодую энергию фашизма, подведя теоретическое обоснование происходящим в стране процессам, сам Муссолини принялся действовать, не особенно ломая голову над теорией. События вокруг покойного Маттеоти одновременно и напугали, и взбодрили его, вернув прежнюю боевитость. Дуче будто бы очнулся, разом смахнув с себя наваждение коалиций.

Теперь, когда Муссолини лишился всяких надежд на достижение компромисса с левыми, перед итальянским премьером открывалась заманчивая перспектива без малейшей опаски добить бессильных врагов, дав выход долго сдерживаемому гневу.
В конечном счете, политика такого рода была его стихией, и он всегда знал, что именно следует предпринять на данном этапе, да и логика развития диктатуры безошибочно подсказывала ему следующие шаги. Поиски соглашения с социалистами были оставлены, и начинавшие уже недовольно ворчать о предательстве идеалов старые бойцы могли быть довольными. Между 1925 и 1929 годом все остатки прежней либеральной Италии XIX века были окончательно снесены фашистским бульдозером.

Первым под удар попали немногочисленные остатки свободы прессы. В целом, бороться тут было особенно не с чем - чернорубашечники достаточно хорошо поработали в первые три года после формирования фашистского правительства, но то, что могло быть сделано, то было сделано при помощи нового закона о печати. Пресса окончательно стала либо фашистской, либо профашистской. Различия между первой и второй ограничивались дозволяемым уровнем смелости рассуждений на отвлеченные или второстепенные темы. Немногим сохранившим возможность публиковаться критически настроенным пишущим людям приходилось срочно осваивать эзопов язык либо вовсе уходить от общественной тематики. В результате итальянские газеты приобрели свой знаменитый высокопарно-официозный стиль, ставший одной из визитных карточек режима.

Тем не менее во взаимодействии фашистов с прессой были свои методы, отличавшиеся от нацистской и, особенно, советской практики. Фашисты никогда не устанавливали настолько тотальный контроль над средствами печати, как это произошло в Третьем рейхе или Советском Союзе.
Да, большинство газет напрямую контролировались властями, а редакторы каждый день получали предметные указания относительно правильного освещения текущего политического момента. Конечно же, фашистское правительство могло в любой момент закрыть газету или издательство, конфисковать весь тираж или лишить любого журналиста возможности заниматься профессиональной деятельностью. Разумеется, был создан специальный союз журналистов, не став членом которого публиковаться было невозможно.

Но фашизм, в общем и целом, оставлял за собой лишь трактовку внешне- и внутриполитических событий. В 20-е годы властям было еще не до наведения порядка в культуре и развешивания ярлыков и табличек, поясняющих народу, что для него полезно, а что - вредно. Определений вроде дегенеративное искусство, как в Третьем рейхе, или социалистический реализм, как в СССР, в фашистской Италии пока еще не существовало. Эталоны и их подлежавшие поруганию антиподы еще ждали своего часа. Этим итальянцы и спасались. По большинству вопросов, не касавшихся политики напрямую, власти допускали открытую полемику. Например, вплоть до второй половины 1930-х годов, когда дуче заново открыл для себя «прелести расизма», в итальянской прессе вполне равноправно ломали копья антисемиты и их противники, причем пресса, поддерживающая ту или иную сторону, неизменно ссылалась на идеалы фашизма и обильно цитировала самого Муссолини. Схожим образом в Советском Союзе обращались к наследию Ленина - надо заметить, что фашистам в этом смысле было намного легче, ведь живой Муссолини вполне мог оценить хорошо написанную статью, в отличие от обитателя Мавзолея.

Долгое время в Италии допускалась и умеренная критика отдельных фашистских персоналий. Иногда ее даже инициировал сам дуче, желавший подмочить репутацию того или иного соратника, но позволялась и инициатива снизу, что в Третьем рейхе или Советском Союзе было практически невозможно. Разумеется, подобная критика велась исключительно в рамках борьбы за «улучшение режима», но тот факт, что не вся она была частью инспирированной сверху пропагандистской кампании, говорит о многом.

Поразительно, но вплоть до 1940 года в прессе даже освещались и обсуждались вопросы внешней политики, а ведь это была опасная тема даже по меркам либерального XIX века. Конечно, речь не шла о каких-то конкретных программах или альтернативных внешнеполитических концепциях в полном смысле этого слова, но итальянские англоманы вполне могли сцепиться с франкофилами, доказывая, что их аргументация прочнее базируется на мировоззрении вождя, нежели доводы противной стороны.

В общем, можно сказать, что в вопросах свободы слова государство Муссолини находилось немного ближе к авторитарным режимам прошлого, например таким как первая и вторая империи Бонапартов, нежели к современным ему гитлеровскому и сталинскому. До тотальной тоталитарности было все еще очень далеко. Кроме того, от цензурных крайностей итальянцев отчасти спасала давняя историческая привычка подсмеиваться над своими многочисленными правителями - как отечественными, так и иностранными. Государственные цензоры, состоявшие в основном из школьных учителей, часто не понимали искусно замаскированных намеков и пропускали сатирические уколы по поводу происходящего в стране. Эту отдушину диктатуре задавить не удалось, хотя справедливости ради стоит заметить, что никакой опасности для режима эта отдушина не представляла. Для основной массы итальянцев подобное литературное фрондерство было не слишком интересно, да и не многие могли его оценить. Как показала практика прошлого и нынешнего веков, государственной или партийной пропаганде совершенно не обязательно бороться за качество выпускаемой продукции – главное сделать ее всеобъемлющей. Тогда даже те, кто отрицает отдельные положения господствующей доктрины, начинают мыслить в обозначенных пропагандистской машиной границах. А этого в конечном счете и добиваются организаторы.
Занимаясь печатью, фашисты не забывали и о «нелояльных к государству» социалистах и коммунистах. Обе партийные структуры были уничтожены, теперь уже и по закону. Депутатский иммунитет более не защищал представителей левых в парламенте, остававшиеся за ними места освободились для фашистов. Демонстрируя различный подход к двум основным группировкам левого лагеря, власти арестовали коммунистических депутатов за «подрывную деятельность», а социалистов «всего лишь» сделали частными лицами, лишив возможности заниматься политикой.

Прошедшие затем над коммунистами процессы отличались и от советской судебной практики с ее ритуальным самобичеванием обвиняемых, и от не слишком впечатляющей нацистской с ее процессом поджигателей рейхстага 1934-го и офицеров-заговорщиков 1944-го. Подсудимые яростно защищались, но все равно были осуждены за «разжигание страстей», то есть подготовку гражданской войны. Что их ждало? Что вообще было уготовано идейным противникам режима?

Наиболее видных деятелей Итальянской коммунистической партии отправили в тюрьму на 10, 20 или 30 лет. Фашистская юстиция не стеснялась выносить столь суровые по длительности сроков наказания, а потому и не сталкивалась впоследствии с правовой проблемой сталинского СССР, где осужденным на 10 лет «врагам народа» приходилось в массовом порядке увеличивать срок еще на четверть века. В Италии же приговоры с самого начала были вполне «достаточными» и даже более чем -фашистский режим, как известно, до тридцатилетнего юбилея не дожил.
Менее опасных с точки зрения новых властей противников фашизма отправляли в лагеря, размещенные, как правило, на островах - благо география Средиземноморья вполне этому благоприятствовала. Там они и жили, получая государственное пособие. Некоторых даже отпускали под честное слово на несколько дней домой, к своим семьям. Часто это приводило к тому, что итальянская политическая эмиграция, сосредоточенная в основном во Франции, становилась на несколько человек больше.

Условия в таких поселениях были достаточно мягкими. Говоря о политических узниках режима, не стоит все же проводить в данном случае аналогии с советской системой «исправительно-трудовых лагерей», более известных под аббревиатурой ГУЛАГ, и, тем более, нацистскими «фабриками смерти». Фактически, речь шла о небольших поселках - без вышек с охранниками, колючей проволоки и прочей зловещей атрибутики. Изоляция сама по себе была не наказанием, а средством - считалось в Италии. Возобновлять же рабский труд не собирался даже такой любитель античности, как Муссолини.

Конечно, не стоит бросаться и в другую крайность, восхваляя часть системы подавления инакомыслия. Жизнь на островах не всегда была терпимой - многое зависело от конкретного фашистского командира, осуществлявшего руководство над ссыльными. Довольно часто от без особых усилий сбежавших за границу итальянцев доходили сведения о мрачных порядках, царящих на этих островных поселениях: охранники были не только грубы с осужденными, но, бывало, избивали их. Все относительно. Заключенные советских лагерей - такие же коммунисты, социалисты и анархисты – наверняка могли бы поспорить насчет ужасов фашистских пенитенциарных учреждений, доведись им уцелеть в исправительной системе первого рабочего государства. Но их молчание громче криков «узников фашизма».

А сколько их было всего? Недоверчивый читатель весьма удивится, узнав, что за первые двадцать лет существования фашистского государства его репрессивный аппарат не достиг и месячных цифр какого-нибудь захудалого райотдела НКВД в сталинском Союзе. Вообразите себе - с момента начала работы новой тайной полиции в 1927 году И до вступления Италии во Вторую мировую войну «за политику» расстреляли девять человек, а еще почти пять тысяч осудили на разные сроки заключения или ссылки. При этом, как правило, смертный приговор выносили только тем, кто боролся с фашистским режимом с оружием в руках, те есть проливал кровь. Из почти пяти тысяч осужденных подавляющее большинство получило срок до 5 лет, зато оставшимся фашистские трибуналы, как уже говорилось, отмеряли срок не дрогнувшей рукой. Эти люди на долгие годы были обречены на существование в мрачных тюрьмах, построенных задолго до прихода фашистов к власти.

Означает ли это, что новый итальянский режим был «травоядным»? Конечно же нет. Но все же его трудно обвинить в окостенело расовой или классовой жестокости, какую продемонстрировали его нацистский и советский аналоги. Не обладал он ни немецкой «упорядоченностью», позволявшей безумию спокойно оперировать точными цифрами, ни советской «масштабностью», позволявшей не считаться с миллионными жертвами.
Фашистам это было не нужно: вместо «расстрельных процессов» или газовых камер они предпочитали кулак, обструкцию и вандализм. Зачем убивать кого-то, если можно просто запугать, а в случае упорства - изолировать? Италия слишком маленькая страна, состоящая из множества фамилий, тут не нужен топор или стальная перчатка, здесь необходимо действовать и мягче, и тоньше. Как бы там ни было, Муссолини не собирался превращать свою страну в пыточный застенок.

Зато на несколько тысяч арестованных приходилось почти такое же число убитых во время бурных событий начала 20-х; десятки тысяч избитых, сотни тысяч запуганных и миллионы лояльных, довольных воцарившейся стабильностью и неуклонно демонстрируемым величием Италии на международной арене - о чем они ежедневно узнавали из газет, по радио и в кинотеатрах. Современный читатель может найти в этом немало понятных для себя аналогий.

При этом не следует забывать, что речь идет о периоде «преуспевающего фашизма», фашизма до 1943 года. Будущее покажет, что напуганный режим (точнее, его радикальное крыло, взявшее власть после «июльского заговора») уже не будет столь осторожным в применении насилия.
Карательными аппаратом фашизма - Органом надзора за антигосударственными проявлениями и обычной полицией с середины 20-х и до 1940 года бессменно руководил Артуро Боккини - итальянский Гиммлер, Ягода, Ежов, Берия и т.д. Насколько условия и масштаб итальянских репрессий отличались от своих аналогов в других тоталитарных режимах, настолько же отличался от исполнителей воли фюрера и генсека главный полицейский Италии. Южанин, юрист по образованию, он вышел из среды чиновников, поддержавших фашистское движение из чувства неприятия агрессивной тактики левых в начале 20-х годов. И без того неплохая карьера префекта взлетела на головокружительную высоту, когда в возрасте 46 лет его сделали начальником полиции, подчинив через год и политический сектор.

Слишком уж выделялся выходец с юга среди северян - фашистских иерархов и высшей бюрократии. Муссолини понравился живой, умный и осторожный чиновник - он выбрал его и не прогадал. Боккини оказался именно тем человеком, что и позволило ему держать руку на пульсе страны вплоть до смерти от сердечного приступа в 1940-м. По характеру это был большой барин с профилем патриция эпохи упадка Римской империи: пользующийся неизменным успехом у женщин и любящий жизнь во всех ее проявлениях весельчак. Подобного рода человек не был способен организовать уничтожение миллионов, но для того, чтобы опутать страну сетью информаторов и доносчиков, лучше кандидатуры было не сыскать.

Широта натуры и жизнерадостность начальника полиции были только на пользу режиму, к тому же к середине 30-х лишь от него Муссолини мог узнавать реальное настроение своего народа. При всей легкости своего характера Боккини хоть и дипломатично, но докладывал только то, что считал фактическим положением дел, не пытаясь лакировать действительность ради карьеры. Муссолини это подчас раздражало, но он был достаточно умен, чтобы выслушивать в свой адрес искусно завуалированные упреки. Трудно сказать, как бы Боккини отреагировал на события 40-х годов; пожалуй, ему повезло умереть вовремя – до того, как судьба поставила бы его перед выбором 1943 года.

Что же до самого Муссолини, то он, безусловно, не был «либеральным» диктатором. Дуче мог без колебаний отдать устный приказ перебить итальянских антифашистов из испанских интербригад, оказавшихся в плену у франкистов. Но все же Муссолини нельзя было назвать таким же безжалостным фанатиком идеи, как Гитлер, или равнодушным садистом, как Сталин, или же таким лицемерным ханжой, как Мао. В определенном смысле Муссолини был «современнее» их всех - его практики за время первого десятилетия у власти, несколько откорректированные, отлично вписались бы и в наше время.



К концу 1925 года Муссолини перестал зависеть от парламента, теперь с поста его мог снять только король, а фактически - никто. Ведь Виктор Эммануил, по мнению многих, был всего лишь пустым местом, не представляя для партии никакой угрозы. Того же мнения придерживался и сам дуче. В дальнейшем фашистам пришлось пересмотреть эту точку зрения, но вплоть до 1943 года ее правильность казалось неоспоримой.
Продолжая улучшать работу законодательных учреждений, в следующем году Муссолини «освободил» депутатов от необходимости поддерживать его законопроекты - теперь они могли лишь принимать их после недолгого обсуждения.

Кроме этого, дуче решил «зафиксировать» свой успех на последних выборах: отныне и навсегда список парламентариев формировался партией и фашистскими (и профашистскими) организациями на местах, а итальянцам оставалось лишь принять его целиком либо целиком же отвергнуть, в одиночку выступив против государственной машины. Впоследствии в Советском Союзе вплоть до 1989 года таким же образом неизменно побеждал на выборах «блок коммунистов и беспартийных».

Политическая реформа была дополнена административной: местное самоуправление попало под жесткую руку назначаемых Римом подеста и фактически прекратило свое существование. Отныне от воли столичного правительства нельзя было укрыться даже в провинции. Забавно, что в этом случае любовь к истории сыграла с фашистами злую шутку. Муссолини, пожелавший внедрением средневековой должности подеста еще раз напомнить о величии Италии, на самом деле задел ее национальную гордость, ведь изначально эту должность занимал назначаемый императором Священной Римской Империи наместник, отчитывавшийся перед ненавистными швабами.

Тем не менее, несмотря на эту достаточно двусмысленную историческую параллель, было очевидно, что нараставший процесс «внутренней унификации» итальянского государства не может не затронуть провинциальные политические структуры. Расплатой за уничтожение прежних «свобод» стал предложенный фашизмом пряник: как правило, новые назначенцы редко были тесно связаны с фашистской партией и охотно учитывали «местные традиции», т.е. привлекали к управлению представителей провинциальных кланов. В 20-е годы такая система вполне устраивала Муссолини, требовавшего от своих чиновников в первую очередь безусловной лояльности к себе как к главе правительства, а уже потом к фашизму. Пожалуй, только на Сицилии эта традиция мирного существования была сознательно и резко нарушена новой администрацией, но это был отдельный и особый случай.

С другой стороны, есть все основания утверждать, что если бы история отпустила фашистской Италии больше времени, чем это случилось в действительности, то политизация провинциальных чиновников и управленцев продолжалась бы до тех пор, покуда только членство в партии давало бы право занять хоть сколько-нибудь значимую должность. Этот процесс начался уже в 30-е годы, и только вступление во Вторую мировую войну отодвинуло проблему фашистской унификации административных органов на второй план.

До этого можно было констатировать достаточно жизнеспособный симбиоз партии и государства: партийные вожаки не заменили чиновников, но оставались при этом высшей регулирующей силой, готовой оставить за собой последнее слово в любом споре. Дуче, вскоре начавший исполнять обязанности сразу дюжины министров, как бы символизировал в своем лице этот процесс переплетения государственных и партийных ветвей власти.


Как "Гинденбург", только не падает. Эй, мы о цеппелинах!



Несмотря на то что во второй половине 20-х годов фашистский режим уже не имел серьезных политических противников, это вовсе не означало, что ему не приходилось вести борьбу внутри Италии. Муссолини сражался и добился успеха на двух фронтах сразу: против «римской обструкции» и сицилийской мафии. Первая победа носила необратимый характер - ее наследие живо и сегодня, о значимости второй споры идут до сих пор.
Проблемы между королевством Италия и римской курией начались еще тогда, когда Савойская династия едва-едва только возглавила страну.
Римские папы, будучи не только «наместниками Бога на земле», но и светскими князьями, вполне естественно противились объединению Италии - для них это означало потерять собственное государство, т.н. Папскую область в Центральной Италии. Дело дошло до открытых боев, но покуда за папским Римом стоял императорский Париж, а в Вечном городе располагался французский гарнизон, у «патриотов Италии» не было возможности закончить объединение страны.

Все изменилось после 1870 года. Французские войска оставили Рим, а вслед за ними пришли солдаты итальянского короля. Город официально стал столицей Италии, но напряжения в отношениях с главами Католической церкви это не сняло. Ватикан был оскорблен, и внутренняя жизнь страны постоянно отравлялась неразрешенным спором: где заканчивается королевский Рим и начинается власть Папы? И не только в столице, но и в королевстве в целом? Имущественные споры мало волновали прихожан, которым приходилось разрываться между верностью короне и религиозным чувством. Особенно опасными такие настроения были на юге страны, где не очень-то любили далекую северную династию, но все поголовно являлись истовыми католиками. Римские папы, не забывающие горестно напомнить пастве о том, что они являются «пленниками королей», подрывали единство и внутренний мир Италии.

Дуче досталось тяжелое наследство в виде семидесяти лет взаимного недоверия, оскорблений и угроз. С бодростью неофита, не отягощенного прошлыми воспоминаниями, он принялся за дело. Разве фашизм - не ключ к решению всех итальянских проблем? Муссолини разрешил классовые противоречия, разрешит и религиозно-правовые. Так оно и произошло.

Сперва он бросил пробный камень - прямо в церковь. В рамках фашистского наступления партия упразднила не только оппозиционные политические движения, но и молодежные организации, свои и иностранные. Чернорубашечникам требовалась смена, которую они собирались готовить сами, не доверяя этого деликатного дела не зависимым от них структурам. Под удар попала и католическая молодежная организация, что не только вызвало крайнее недовольство папского Рима, но и дало желанный повод сторонам вернуться к прерванным переговорам.
Широким жестом отмены запрета в отношении «молодых католиков» Муссолини показал, что готов к компромиссу. Ватикан, и без того напуганный «послевоенным разгулом» левых радикалов (естественно, относящихся к церкви достаточно прохладно), также был готов пойти навстречу проявившему лояльность к римской курии премьеру. В результате обоюдного стремления прийти к согласию государство и церковь повторили то, что когда-то сделали франко-германский император Карл Великий и Римский Папа Лев III: взаимно признали друг друга. Это было неплохим достижением для бывшего безбожника-социалиста и первосвященника, вслух утверждавшего, что его тошнит от дуче. Общность интересов оказалась сильнее личной неприязни.

Конкордат в виде Латеранского договора стал настоящей вехой в отношениях между церковной и светской властью в Италии. Папа заявил о том, что Рим - это итальянский город, а дуче в свою очередь признал наличие на территории Италии независимого государства Ватикан. В итальянские школы вернулось религиозное воспитание, а паписты отказались от создания политических организаций. Итальянское государство выплачивало Ватикану почти миллиард лир в виде компенсации за потерянное с 1870 года имущество. Монастыри и прочие объекты Ватикана на территории королевства получали право экстерриториальности, а католическая теократия навеки отрекалась от какого-либо вмешательства во внешнюю и внутреннюю политику Италии, продекларировав принципиальный нейтралитет.

Народ ликовал. «Добрые католики» могли отныне спокойно быть и «добрыми монархистами», и не менее «добрыми фашистами». Партийной пропаганде почти не пришлось стараться - одобрение конкордата было повсеместным и искренним. Муссолини тоже мог быть довольным собой. Он немедленно обвенчался с Ракеле, скрепив гражданский брак церковным и продолжая делать шаги навстречу клерикалам, запретил игорные дома, демонстративно закрыв полсотни злачных заведений Рима, пользовавшихся особенно дурной репутацией. Пожалуй, в этом его усилия были искренними - кампании против притонов и вертепов продолжались и дальше, до самого конца фашистской эры. Принципы же взаимоотношений Рима и Ватикана, заложенные этим соглашением, остаются неизменными и сегодня...

Намного труднее было добиться успеха на Сицилии. Но фашизм и не стремился искать компромисс, твердо решив положить конец вековому господству мафии, когда-то скромно начинавшей с патронирования торговли апельсинами, а ныне сросшейся с местной властью до абсолютной неразрывности.

Сицилийские фашисты, попытавшиеся было решить вопрос в привычном для них стиле «дубинки и кинжала», немедленно получили от мафиози жесткий отпор. Особенно обидным для фашистов было то, что бывшие фронтовики, основной материал для черных рубашек, на Сицилии предпочитали поддерживать криминальные «семьи», а не партию. Островитяне явно считали себя в первую очередь сицилийцами и только потом - итальянцами.

К середине 20-х мафия прочно контролировала остров. Она паразитировала на посреднических, регуляторских услугах между селом и городом, повсеместно взимала свою дань за почти любую экономическую деятельность и прекрасно себя чувствовала, используя излишки средств для политического лоббирования.

К несчастью для них, у Муссолини имелся человек, хорошо знавший эти места. Речь шла о бывшем полицейском Чезаре Мори, том самом, что не побоялся когда-то дать вооруженный отпор фашистской колонне под руководством Бальбо. Это по его приказу, отданному в качестве префекта, полицейские открыли огонь, и бальбовцы бесславно бежали. Тот факт, что после победы фашизма Мори преспокойно жил в отставке, работая над мемуарами, еще раз подчеркивает отличие итальянского тоталитаризма от иных современных ему вариантов.

Чезаре Мори вытащили из небытия в 1924 году и назначили префектом в столицу Сицилии, дав карт-бланш на полицейские операции по всему острову. Заскучавший по работе сыскной волк, когда-то лично ловивший опасных разбойников, взялся за дело с невиданной энергией. В его лице мафия столкнулась с неодолимым для нее типом бюрократа, желавшего славы, а не денег. Сицилийцам нечего было предложить новому префекту, начавшему на острове настоящую войну.

Полицейские, солдаты и фашистские милиционеры действовали решительно и жестко. Если бы удалось присовокупить пострадавших в этой чистке к пантеону политических жертв итальянского фашизма, то общие цифры смотрелись бы немного выгоднее для обличителей дуче. Два года полицейских операций привели на скамью подсудимых полторы сотни обвиняемых, большинство из которых вскоре стали осужденными. Они получили сроки от двадцати до тридцати пяти лет, а наиболее влиятельные мафиози были приговорены к пожизненному заключению.

Американская преступность вскоре почувствовала на себе последствия сицилийской партии Муссолини: в 30-е годы законы криминального мира США будут диктовать люди с итальянскими фамилиями. Но что же Сицилия? Как фашистскому правительству удалось победить там, где не справилась либеральная монархия?

У фашизма было то, чего не было у либералов, - альтернативы для островитян. Увидев, что мафия лишилась почти монопольного права на насилие, а ее деятелей безо всякого пиетета арестовывают полицейские и солдаты, молодежь потянулась к сильнейшим, т.е. к фашистам. Умирать за «донов» принципиально пожелали лишь самые преданные их сторонники из числа ближайших родственников. Фашизм давал альтернативу для всех, прежняя монархия предложить ее не могла: не вступать же было всем сицилийцам в королевскую полицию, в самом деле?

Сочетание современных политических методов и старых полицейских уловок, помноженное на масштаб и абсолютную поддержку Муссолини действий своего префекта, сломили хребет мафиозным структурам. Им пришлось принимать новые правила или убираться из страны. Победа, как показало время, не была абсолютной, но это была первая настоящая победа над мафией за сотню лет. Кроме того, кто знает - возродилась бы мафия в прежнем виде, если бы союзные танки не появились на острове двадцатью годами позднее? Так или иначе, но ее власть уже никогда не станет прежней. Государство победило, да и жизнь островитян стала намного легче.



Жить стало лучше, жить стало веселее!

Tags: 20 век, ЖЗЛ, Италия и ее история, Простая история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments