Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Короли и капралы

- революционная и наполеоновская эпохи (1789-1815). Предыдущая часть, вместе с головой короля, лежит тут.

И через тридцать лет после событий 1789 г. британцы не могли простить "эксцессов революции"


Новый режим - всех режим!
Победа горной фракции Робеспьера довершила начавшийся в 1789 г. процесс - примерно с той же элегантностью, с которой стадо слонов напрочь сносит ставшую не нужной феодальную посудную лавку: торжествующие попросту растоптали старый режим, как юридически, так и физически.
Уничтожение мешающих творить добро ядовитых насекомых (да! да!), всех бывших, явных и потенциальных противников новой власти, вошедшее в историю как эпоха террора, было лишь внешней (но какой) стороной этого процесса. Якобинцы - да, они правили при помощи ужасных методов, но им не удалось бы удержаться, не заручись они, как минимум, сдержанным нейтралитетом большинства населения страны. Их смели бы, рано или поздно - и откуда бы взялись сотни тысяч призывников, позволявших одновременно вести кампании на всех границах и в значительной части департаментов Франции?
Они заключили сделку с крестьянством, которое было крайне туго насчет прав человека и гражданина, но очень хорошо помнило о феодальном праве и бежавших сеньорах. В сущности, действия якобинцев были очень просты (что не отменяет их большой заслуги в понимании этой самой сущности) - полное, безо всяких оговорок и условностей, уничтожение прежних обязательств на селе крестьян и льготные условия выкупа имущества и земли. Все! - ничто так не примиряет население с новой властью, как возможность и право на узаконенный грабеж выгодный передел собственности. Теперь эмигранты могли сколь угодно долго взывать к монархическим чувствам французского народа - вкусное чавканье было им ответом - миллионы крестьян были гарантами того, что старый режим действительно умер и похоронен.
Так революция получила надежную базу для борьбы с внутренними и внешними врагами, а ее армии - надежный источник пополнения, источник которого хватило и Бонапарту, на двадцать лет вперед: как не отдать одного-двух сыновей для такого дела? а вдруг и правда вернутся маршалами, чем черт не шутит?
Можно относительно безболезненно навязать людям почти любое государственное устройство или политический режим, но попробуйте отнять у них хоть что-нибудь "свое" - и потребуется пролить реки крови.

Века угнетения были недостойны торжествующей Республики и грядущего царства Разума! Отменив прежнее летоисчисление Робеспьер и его друзья дали народу новые праздники и новую Конституцию I года, ставшую правовой основой их переворота в 1793 г. - помимо этого, она практически ничем не отличалась от своей предшественницы. Но, заменой прежних конституций и союзом с крестьянством дело еще не было окончательно выиграно: в конце-концов, Франция не состояла из одних только санкюлотов, число бывших значительно приросло за счет республиканцев и далеко не все в стране восторгались новой троицей - Робеспьером, Дантоном и Маратом. Первым это довелось почувствовать ничтожнейшему из них - летом того же года беднягу Марата, чьи полные яда строки предшествовали столь многим кровавым делам, заколола пылкая сторонница павших жирондистов, мстившая и за своих политических кумиров, и за убитых друзей, и за запачканные кровью невинных идеалы 1789 г. Собственно говоря, очевидно, что с материальной точки зрения в действиях милой девушки не было особенного смысла: Марат никогда не воспринимался серьезно в качестве вождя подлинными лидерами радикалов, более того, к тому времени это был тяжело страдавший от кожного заболевания человек, почти инвалид. Скорее всего, лишенный возможности блистать на подмостках революции, он выкинул бы какую-нибудь штуку и чихнул в мешок якобинского террора, но кинжал двадцатичетырехлетней Шарлотты, настигший его в ванной, мигом разрешил все проблемы - Марат умер, а у Робеспьера появился еще один наглядный повод для подавления своих политических противников.
Объявив о невозможности соблюдать в полной мере ими же декларированные права - вплоть до наступления мира, т.е., читай, после полной военной победы над европейской коалицией (которая когда еще будет) - якобинцы принялись наводить порядок. Теперь, контролируемый, направляемый и запуганный ими Конвент распростер над Францией крыла - комитеты общественного спасения и (о, конечно) безопасности. Там ковалась победа над внешним и внутренним врагом, там намечались будущие жертвы и будущие победы. Революционная армия защищает Францию снаружи, революционный Трибунал - изнутри! Трепещите все враги нации - и все умеренные, все те кто носит штаны с застежками: горе вам и вашим семьям, если вас заподозрят в том, что вы останетесь живы в случае победы контрреволюции.

Война на юге
Сперва было необходимо покорить юг - юг Франции, отпавший от нее в серии прожирондистских городских мятежей. Мятежей, вызванных грубым произволом представителей нового Конвента и застарелым нежеланием веселого латинского юга подчиняться суровому франкскому северу, с его парижскими палачами. Казалось, что возвращаются времена Альбиогийских войн, только вместо рыцарей-крестоносцев, везущих с собою папскую буллу, на восставших шло революционное войско, с заботливо разобранным гильотинами в обозе. Юг ожидало ужаснейшее из испытаний - нашествие варваров.
Мятежные горожане мало что могли противопоставить грубой силе солдат Конвента, но одного у них не отнять - это были храбрые люди. Лион, вплоть до начала 18 века претендовавший на роль второй столицы, был подвергнут особенно жестокой экзекуции. Город выдержал несколько недель ожесточенно-неумелого обстрела из пушек, а после того как его защитники погибли в безнадежной попытке прорваться - был примерно наказан. Победители, производящие себя от тираноборцев Рима, вынесли свой приговор в духе Катона: Лиона больше не будет, он осужден на уничтожение. Расстрелы (тысячи людей разом были положены картечным залпом) дополнили уничтожение библиотек и полное разрушение домов мятежников. Устраиваются и т.н. республиканские свадьбы: связывание вместе мужчин и женщин, с последующим утоплением. Иногда матерей заставляют наблюдать гильотинирование своих детей, стоящей подле оркестр сопровождает музыкальными сценками падение каждой головы. Страшен, мерзок террор неорганизованный, но еще ужаснее - когда вот так, под музыку.
Устрашенный зрелищем победного разливающегося по югу и торжествующего насилия, Марсель сдается сам, но держится еще Тулон, средиземноморский город-порт, единственный южный город восстание в котором изначально носило чисто роялистский характер. Лучшие друзья бурбонской Франции испанцы уже там, со своими кораблями, есть и войска итальянских государств, но первую скрипку играет флот британский, на днях поддержавший освобождение Корсики. Тулон - морской арсенал Франции, на рейде или в доках стоят около тридцати ее линейных судов, гордость казненного Людовика. Тулон - мощная крепость, осаждать которую, находясь в голодном и только чуть лишь подавленном Провансе, несоизмеримо тяжелее нежели защищать ее, опираясь на морские коммуникации. Наконец, Тулон - последняя надежда юга, свет маяка во время бури. Покуда Тулон в руках роялистов и союзников - Республика не может считать свой южный поход оконченным!
Даже пламенные (по отношению к Революции) и каменные (к ее врагам) республиканцы сперва оробели: морская мощь, как и кавалерия, казалась им чем-то глубоко чуждым, пугающим. Первые же атаки стоили таких кровавых жертв и привели к столь малым результатам, что возникли разговоры о необходимости отступления и создания стотысячной осадной армии. Страх и ужас, наведенный террором, постепенно ослабевал, а в тылу начинали вспыхивать новые восстания. И тут, из рядов политического руководства и контроля над войсками, появился невзрачный артиллерийский офицер-корсиканец. Для тогдашних французов Корсика (уступленная Франции за копейки генуэзцами тридцатью годами ранее - они попросту не могли уже управлять этим бедным горным краем кровной мести) была островом итальянских дикарей, почти такой же колонией как Гаити, только намного менее ценной. Ну, или тем, чем для современного жителя России является какая-нибудь Абхазия или Осетия. В общем и целом, ничего в наружности выходца из этого медвежье угла не вызывало бы у типичного француза той эпохи симпатии. Военным и вовсе было дивно смотреть на него - до сей поры капитан Бонапарт решительно ничем не отличился. В его послужном списке был подозрительно провалившийся десант на Корсику, еще более подозрительные связи с главным корсиканским сепаратистом Паоли и идеологически выдержанный памфлет, поющий славу правящим якобинцам. Но эта близость к комиссарам Конвента сыграла свою положительную роль: от мнения корсиканца нельзя было отмахнуться походя, слишком многие генералы - и поважнее тех, что сидели под Тулоном, уже поплатились за это головой. Итак, Бонапарта выслушали - он обещался взять Тулон сейчас, в уходящем 1793 г., без стотысячной армии, а только лишь искусными действиями артиллерии. Что же, вперед - так двадцатичетырехлетний офицер стал руководить всеми пушками осадной армии. План его был прост и логичен: любая осада невозможна до той поры, покуда английский флот снабжает город провизией, следовательно - нужно было вынудить градом ядер британцев покинуть тулонскую гавань, а потом принять капитуляцию Тулона. Осенью он принялся за дело: лично расставлял батареи, демонстрировал мужество под огнем неприятеля и, главное, отбивался от попыток вмешаться в ход осады постоянно сменяющегося армейского руководства и политических контролеров, среди которых был даже Робеспьер-младший. Чего эта борьба стоила гордому островитянину - можно лишь догадываться.
Наконец, несмотря на собственных генералов и комиссаров, несмотря на попытки англичан отбить несколько наиболее мешавших им батарей, дело пришло к известному концу: под взрывы в доках, устроенные уплывающими союзниками, входили в город французские войска. Британцы захватили или уничтожили большую часть французского средиземноморского флота и вывезли около пятнадцати тысяч горожан, но не могли спасти всех. И тут началась жестокая месть, но главным стало то, что борьба на юге была победно завершена, Республика торжествовала! Радовался и сын корсиканского адвоката - я полагаю, мы еще встретимся с ним.
Борьба на юге была ужасной, но достаточно скоротечной: восстания весны-начала лета сменились огненным вихрем санкюлотского нашествия, после чего все замерло в ожидании разрешения тулонской борьбы, окончившейся в канун Нового года. Французские города сражались отважно, но неважно - и быстро пали. Иная картина представляется нам на западе Франции, где гражданская война началась раньше и продлилась дольше. Долгие два года (а кое-где и все восемь!) крестьяне под руководством дворян и клириков (sic!) успешно сопротивлялись несокрушимой машине прогрессивного французского государства нового типа.

Молодой корсиканский офицер в эти дни


Вандея, Бретань, Нормандия
Простота нравов, как сказали бы славные писатели прошлого, способствовала тому, что на защиту монархии, искренне и без обиняков, встало несколько провинций старой Франции. Это было не восстанием поневоле, как на юге, а сознательным движением, насколько вообще, говоря о больших массах людей, можно говорить о сознании. Почему же в этом случае не сработало главное оружие революционеров (мы с вами уже поняли, что им был не террор, а крестьянская политика)? Ведь тамошние города, в целом, сохранили свою верность Республике, тогда как жители сельской местности повели борьбу с отчаянностью обреченных. Так сражаются только за свой мир, за свой уклад - так все и обстояло на самом деле. Прогрессивное государство, с его обезличенной бюрократией и новыми гражданскими правами, несло погибель патриархально-тихому образу жизни дворянско-крестьянского запада Франции. Здесь не было далеких феодалов, прожигающих жизнь в парижском вертепе, а был старый-добрый сеньор, господин, чьи предки жили на этой земле веками: по праву крови и закону. Он жил рядом, иногда богато, но чаще бедно и просто. Таким же было и духовенство, по большей части сохранившееся в столь же сурово-первозданном виде. Если где-то и жила настоящая, чистая монархическая идея, дух старого режима, не отягощенного ядом просветительского 18 века, то именно там, среди холмов и оврагов, кустарников и болот.
И вот в эту пастораль ворвались войска Конвента - городские жители, среди которых было много дурных женщин! войска, которые даже их командиры, правда много позже, называли сборищем негодяев, которые сбивали пушечными выстрелами церковные колокола! войска, которые несли с собой какие-то дурацкие новые праздники, которые изгоняли и убивали добрых господ и католиков - какой прием они могли встретить?! для жителей их марш был сродни нашествию волков и медведей, к ним и отнеслись соответственно. Синие (республиканцы) впервые увидели перед собой настоящую, а не придуманную своими ораторами монархическую контрреволюцию, выступающую под белым знаменем Бурбонов. Казнь короля дала старт движению, которое - немыслимо для кобленцских роялистов, но вполне приемлемо для роялистов запада, - возглавили как прирожденные дворяне, так и прирожденные крестьяне. Вместо новых рекрутов Конвент получил сотни тысяч упорных и храбрых противников.
Попытка решить вопрос привычным методом, разослав воинские отряды по мятежным землям, сразу не удалась: число и природная решительность восставших сказались на итогах первого нашествия революционных солдат. Их нещадно побили, первый командующий роялистскими ополченцами, аккурат из третьего сословия, даже повел своих людей на Нант, но был отбит. Войска Робеспьера бежали, местные национальные гвардейцы были уничтожены. Доставалось, впрочем, и слабо вооруженным крестьянам - они несли тяжелые потери в боях, а победы соседствовали с поражениями. Покуда роялисты брали численностью и смелостью, а руководство карателями не отвечало высокому уровню поставленной задачи, то ветер дул им в паруса. В это время в Париже могли лишь изыскивать быстрый и надежный способ усмирения отпавших областей, в духе современного гуманизма: от применения газов до большого взрыва. В итоге было решено использовать старое доброе завоевание и покорение огнем и мечом. На внутренний фронт были посланы резервы и над храбрыми мятежниками нависла угроза полного уничтожения: их постепенно оттесняли, а шедшие вслед за войсками комиссары делали все, чтобы усмирение было как можно более кровавым. Ответом на это стали расправы над плененными синими - гражданская война озлобляет.
Осенью 1793 г. положение вандейских роялистов казалось безвыходным: они проиграли генеральную битву у Шоле, потеряв многих людей и вождей. Если бы речь шла о регулярной армии, то, видимо, она бы сдалась, но роялистское войско было в полном смысле этого слова народным, так что борьба продолжилась. Проигравшие вандейцы... атаковали, перенеся войну в Нормандию. Их воинство - большой лагерь, с женщинами и детьми, - было вновь настигнуто и жестоко побито. Уцелевшие на поле боя безжалостно убивались в плену, вновь разошедшиеся по местности адские колонны республиканцев умиротворяли мятежные провинции как умели.
Это привело к тому, что к проигрывающим роялистам присоединились бретонцы, вновь поднимали голову вандейцы, да и в Нормандии было неспокойно: начиналась партизанская война. Все это настолько утомило республиканцев (а начинался уже 1795 г.), что они - неслыханное дело! - были вынуждены пойти на компромисс с восставшими, заключив перемирие на очень льготных для роялистов условиях, фактически признав провал своей политики. Войска из этих провинций выводились, порядки оставлялись прежними, а молодежь освобождалась от призыва в ряды революционного войска. Эта вымученая победа стоила французам около сотни или даже полутора сотен тысяч жизни, не считая потерь среди республиканцев. Все понимали, что это соглашение не продлиться дольше того момента, когда одна из сторон не посчитает себя достаточно сильной, чтобы беспрепятственно его нарушить, но тот факт, что всевластию Парижа во внутренних делах был положен известный предел, не может не вызывать уважения к мужеству людей, отстаивающих право жить своим умом. Есть, впрочем, и иная точка зрения, в которой косность селян, вкупе с их вынужденным сепаратизмом, противопоставляется унификаторским и просветительским намерениям Парижа. Это глубокое заблуждение - оправдывать порочные действия даже самыми благими намерениями. Париж спешил облагодетельствовать их насильно - Париж получил гражданскую войну.

Вообще, тут казнят совесть Революции, но, в целом, картина для того времени типичная


Политический террор, царство Ужаса
Огненное шествие на юге и упорная борьба на западе, вместе с приливом-отливом на внешних фронтах, были лишь частью происходящего во Франции. Террор, развязанный якобинцами с поздней осени 1793 г. не являлся, в строгом смысле этого слова, ответом на реакцию внутри и снаружи государства санкюлотов, скорее наоборот, его сила увеличивалась по мере роста успехов революционеров: каждая победа над европейской коалицией или собственными повстанцами, каждый захваченный город и деревня приводили к новым и новым жертвам террора. Он был не оружием победы, и даже не оружием мести, а попросту способом быстро убрать всех политических противников и возможных сторонников иных, кроме республиканско-якобинского, режимов. Иначе говоря, террор творился не для насущных нужд, а с прицелом на будущее: Францию следовало перестраивать прямо сейчас, не ожидая заключения мира. Робеспьер и его соратники спешили воспользоваться карт-бланшем. При этом, позволяя себе убивать своих оппонентов, они не могли не распространить то же право и на своих подручных: так террор и принял массовый характер, это было неизбежным последствием.
Аристократы, первые из бывших, уже были сметены, теперь настала очередь республиканцев. Первыми, разумеется, попали под удар жирондисты, их вина была велика. В отличие от короля, попытавшегося своим тучным телом услужить Франции хотя бы в том, чтобы предотвратить гражданскую войну, они приняли ее и на парижский переворот ответили восстанием, строго в духе тогдашних французских конституций - сколько их уже было? Идеологически близкие, республиканцы, они были особенно опасны - поход на юг вырвал связал им руки, комитет общественной безопасности вырвал им языки. Один за другими погибали лучшие ораторы, вожди и лидеры первых лет революции, вместе с женами и прочими родственниками. Кстати, о женах - осенью 1793 г. победители наконец-то добрались до австриячки, напоследок вволю покуражившись над ненавистной королевой (ее обвинили в совращении собственного сына, якобы приученного к рукоблудству и... не стоит продолжать эту низость). Измученную, но не сломленную женщину казнили тем же способом, что и ее супруга, правда теперь мало кому было до этого дело.
И, правда - в эти месяцы попасть на гильотину (быть расстрелянным, утопленным, сброшенным в пропасть) мог почти любой: несчастный родственник врага нации, слишком заботящийся о своей одежде гражданин или отравленный ядом религии. Да и попросту, можно было причесаться и обнаружить свою голову в корзине - не прихорашиваешься ли ты для австрийцев, гражданка? Дурно приходилось и тем кто плохо запоминал новые названия улиц, месяцев, годов, ошибка в этом могла дорого стоить! Очень опасно было не подписываться под очередной петицией казнить всех врагов нации. По стране передвигались летучие отряды, представлявшие собой и суд, и палачей в одном флаконе. В конце-концов, как сказал один из участников этого действа (с нужной стороны) - Франции хватит и пяти миллионов жителей! Приходилось крутиться, иногда на пиках. Зато стране дали новую религию Разума (веру в Высшее Существо и бессмертие души), удачно совпавшую с новой кампанией против атеизма (полетели головы не сумевших разобраться в этом мудреном вопросе).
Теперь, когда Робеспьер и компания стали у руля, они попросту не могли быть самыми левыми, самыми крайними. Более того, им угрожали и умеренные, т.е. те кто пришел на их, освободившееся известным путем, место. Дантон, любитель жить, не мог не стать вожаком или, скорее, объектом симпатий среди таких людей. Да и внешне, здоровяк и гедонист, он выгодно смотрелся на фоне сухого и неподкупного Робеспьера. Сперва новый вождь революции сблизился с умеренными - лишь для того, чтобы погубить крайних. Поводом стал тот самый атеизм - и перед революционным Трибуналом предстали вожаки толпы, все те кто призывал ее к действиям вроде похода на Версаль, теперь от них избавлялись. Видимо и покойный Марат разделил бы с ними приговор, останься он в живых тогда, в своей ванне. Многие решили, что революция устраняет собственных фанатиков, упивавшихся не кровью, нет - а только призывами к ней, но тут Робеспьер сделал разворот на 180 градусов и сокрушил дантонистов. Наш давний знакомец, пылкий дурак Демулен, давший старт всему, свободно обличал положение дел в Республике, считая себя застрахованным от гильотины: меня-то за что? Простофилю схватили, быстро проведя ниточку к Дантону, забавлявшемуся было собственным другом-оппозиционером и публичной трепкой Робеспьера - он тоже считал себя неуязвимым. Потрясение было велико, Дантон пережил катарсис, его раскаяние, выразившееся в неловкой попытке извиниться за все, было искренним. Новым умеренным (и их вождями) свернули шею весной 1794 г., Робеспьер торжествовал.
Он появляется в торжественных одеждах на новом религиозном празднике: в будущем планируется перевести детей на вегетарианство, взять и поделить остававшееся еще конфискованным имущество эмигрантов и прочие глупости. Оказалось - ирония судьбы, что на вершине своих внутренних и внешних успехов, новому вождю нечего предложить своим соратникам, он походит на заводную машинку, с механической точностью исполнившую свою роль и застывшую в оцепенении: делать было ничего, процесс террора вполне поддерживался маленькими робеспьерами в провинции, иных крупных фигур в Париже попросту не осталось, союзники отступали, потратив благоприятное время на окончательный раздел Польши. А ничего другого кроме того, как бороться с кем-то, Робеспьер не умел. Формально ставший первым - после долгого пребывания в фактической роли лидера, - он стал теряться, приняв на себя груз ответственности. Террор мог заткнуть глотки, но не был, к примеру, способен одолеть чудовищную инфляцию - раньше во всех бедах были виноваты либо аристократы, нашептывающие королю, либо враги нации, засевшие в Париже, но теперь, когда все нити правления были в руках Неподкупного - кого было винить теперь?

Да дайте же мне место для драки сказать! Сценка показывающая опасность утраты голоса в решающий политический момент


Падение
Революционеры, провозгласил один из соратников вождя, найдут покой только в могиле! Но их лидер потерял хватку в решающий момент: уничтожив всех видимых оппонентов, навязав террор врагам явным и запугав им врагов потенциальных, Робеспьер на какой-то момент утратил всегдашнее чувство опасности, заставлявшее его уничтожать всех хоть в чем-то превосходящим его. Да и были ли таковые вокруг теперь?.. Якобинцы, конечно, были за него, но в Конвенте уже зрел заговор - слишком многие там опасались лечь на плаху следующими. Даже те кто оправдывал террор наступлением внешнего врага, были теперь склонны уменьшить его или вовсе прекратить - ввиду очевидно стабильного положения на всех фронтах. Армия постепенно уходила из под контроля якобинцев, она уже не была исключительно революционным детищем - почувствовав вкус побед и сроднившись со своими офицерами, солдаты в значительной мере утратили свою сознательность.
Расчистив путь к всевластию Конвента, Робеспьер оказался... ему не нужен - вождь, в эпоху когда все измельчали, должен был либо возвыситься еще больше, либо вовсе пасть. Разумеется, сам Робеспьер видел себя исключительно в первой ипостаси, но для нового переворота нужен был повод, а его, как назло, не было. Нельзя же было просто разогнать поставленную им власть, мотивируя это тем, что внутренние дела Франции, мягко говоря, неудовлетворительны? Ощущая нарастающее сопротивление своей воле, летом 1794 г. Робеспьер разражается серией туманных угроз, с отчетливой целью получить очередной мандат общества на очищение нации от врагов. Не стоит думать, что дело его было обречено - он, и стоящие за ним, все еще внушали ужас. Но, ожидаемая лояльность армии, распыление сил якобинцев по департаментам и простой страх за собственные жизни (все хорошо понимали, что ожидает их в случае поражения) подстегнул этих еще более новых умеренных, придав им стойкости.
В июле события приняли новый оборот. Появившийся в Конвенте диктатор требует очистить комитеты спасения и безопасности от врагов, но депутаты отвечают отказом. Сумев решиться на это, они тут же выдвигают ряд нелепых встречных обвинений, в духе эпохи - среди них упрек Робеспьеру в мягкости к врагам! Французы, пьянея от собственной храбрости, соревнуются в том, чтобы пнуть поверженного титана. Тот просит, требует слова, задыхаясь от бессилия и гнева: ему кричат - тебя душит кровь Дантона, вызывая насмешливый хохот достопочтенного собрания трусов и убийц. После нескольких дней борьбы в Конвенте якобинский вождь уступает и отступает, он разбит, но не повержен. Попытка арестовать верхушку якобинцев не удается, их тотчас же освобождают сторонники. Робеспьер собирается с силами, готовясь разрешить кризис одним ударом.
Конвент объявил его вне закона? что ж, не в первый раз парижанам выступать на защиту Революции - разве не так они победили короля и жирондистов? Тот самый Анрио, сделавший карьеру геройскими подвигами во время славных переворотов прошлых лет, возглавил теперь войска якобинцев. К несчастью, его в самый неподходящий момент выводит из строя вполне простительный вояке порок - пьянство. Сам Робеспьер вовсе не герой, он не умеет и не может повести свои скопища на Конвент, а между тем время утекает. В этом самое время противники якобинцев в Конвенте переподчинили себе парижскую национальную гвардию - и вот она уходит от городской ратуши, штаба восставших. Что же ты, бравый алкоголик Анрио?
Защитники разбежались, а лояльные новой власти гвардейцы уже топают в коридоре. Кто-то прыгает в окна, кто-то стреляет, кто-то стреляется. Сам Робеспьер или попытался выстрелить по врагу, или попытался выстрелить в себя, а, быть может, стал жертвой чьего-то выстрела - так или иначе, он падает на пол, раненый в челюсть. Парижский клуб якобинцев уничтожен, почти сотня их вожаков повешена, а он, страшный своей неумолимостью вождь, быстро гильотинирован на следующее утро. Эпоха Героев Революции закончилась, началась проза жизни в порядком разоренной стране, с жалкими вождями, уцелевшими во время Царства Ужаса. Началось похмелье.
События июля 1794 г. войдут в историю революций как Термидор (по новому названию июля) - олицетворение победы относительного здравого смысла над мегаломанией не нашедших себе покоя. Термидор - это не только усталость от фанатизма, но и поражение идеалистов от революции, а Робеспьер, несмотря на всю пролитую им кровь, был именно что последним идеалистом в череде лиц 1789 г.
Tags: 18 век, Простая история, Революционные и наполеоновские войны, Французская республика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments