Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Categories:

К войне

- серия постов на тему событий 1871 - 1914 гг. Продолжаем, прошлый выпуск лежит тут, вместе с французским реваншизмом.


Русские щупальца повсюду!



Германская дилемма: панславизм и Двуединая монархия (ч.1)
Франко-германский антагонизм не был единственной угрозой европейскому покою: многие обоснованно полагали, что не меньшую опасность представляет собой старое австро-прусское соперничество, ставшее в свое время одной из причин "мировой" Семилетней войны. В 1871 г. оно казалось почти таким же неизменным фактором международной политики, что и гегемонистские устремления Франции в недавнем прошлом. Столкнувшись с перспективой повторения "коалиции Кауница", Бисмарк продемонстрировал как и способность новой империи к благополучному разрешению старых конфликтов, так и собственные "скелеты в шкафу", ибо несмотря на все свои способности по-настоящему гениального политического деятеля, канцлер во многом все же оставался человеком "старого времени" - и его представлений.

С презрением относившийся к "болтовне", Бисмарк не любил и не понимал многих общественных структур, особенно массовых политических партий и "узко" классовых или конфессиональных организаций. Достигнув своего положения исключительно благодаря власти суверена, по достоинству оценившего интеллект и волю этого "юнкера из Померании", привыкнув отстаивать собственные позиции в утомительных спорах и разъяснениях рейхстагу, канцлер без сомнения предпочел бы современному политическому положению германского рейха "просвещенный абсолютизм" прусского королевства прошлого столетия. Верный себе, он не пытался идти против "течения истории" и набрасывать узду на пробудившуюся политическую активность нации, но и воспринимать спокойно "суждения толп" (тем более в вопросах дипломатии) Бисмарк не мог.

И если "исключительные законы" против социал-демократов не касались внешней политики напрямую, то направленный против немецких католиков, и представлявшей их интересы партии Центра, "Культуркампф" был одновременно и средством укрепления внутренней целостности рейха, и орудием бисмарковской дипломатии. Канцлер не случайно опасался Австрии и ее влияния на немецких католиков - он на собственном опыте знал с какой легкостью Вена умела вызывать симпатии и у консерваторов, и у либералов Германии. В шестидесятых годах Пруссия на поле боя одолела Австрию в соперничестве за место главного архитектора на строительстве нового рейха, в семидесятых годах борьба была закончена, но уже иными методами.

Логика Бисмарка была очевидной. В том случае, если бы политика Австро-Венгрии получила столь же последовательно враждебный характер, что и после событий 1740-1748 гг., то положение германского рейха, государства отчасти еще конфедеративного, приобретало бы характер трагедии. Что случится, если австрийский католицизм протянет руку навстречу французским католикам, а два потерпевших поражения государства - друг другу? Для фактического руководителя Германии, половина населения которой ориентировалась в вопросах веры на Рим, это было вовсе не праздным вопросом.

В начале семидесятых годов Бисмарк, как ответственный политический деятель, не мог безусловно (или слепо) рассчитывать на то, что будущие десятилетия самим течением своего мирного развития сплотят немецкую нацию: на фоне царской автократии, французского унитаризма, объединенной общей католической верой Италии или укрытой за Ла-Маншем Великобритании, федеративная (если не конфедеративная) структура Германской империи, представляемой не только кайзером, но и рядом королевств, имевших собственные парламенты, дипломатические службы и военные министерства, казалась ему крайне уязвимой. Тревожный ум канцлера искал возможность упредить любую потенциальную опасность для своего детища - германского государства. Приняв французский реваншизм как данность, изменить которую в ближайшие годы не представляется возможным, немецкий политик с присущей ему энергичностью принялся за попытку разрешить австро-германские противоречия.

Как и всегда, Бисмарк, шел к осуществлению своих целей используя метод кнута и морковки - в 1866 г. спровоцировав австрийцев на войну, а после проявив примерное самоограничение, он оставался верен себе. "Культуркампф" показал если не эффективность прусских методов борьбы с католической оппозицией (в том числе и с южнонемецким антисемитизмом) в рейхе, то как минимум решимость Берлина защищать политическое пространство империи от "иностранных влияний" - ну а в качестве морковки для Австрии у канцлера была припасена безопасная граница. Сегодня это не кажется таким уж очевидно ценным приобретением (ввиду общепринятой "ненормальности" обратного), но в те годы, когда война еще представлялась естественным и быстрым решением любого конфликта, все было иначе и не случайно, что австрийская императрица Елизавета всерьез ожидала, что после взятия Парижа немцы устремятся на Вену.

Таким образом, обращаясь одновременно и, в области пропаганды, к позитивной исторической традиции (здесь канцлер сыграл на патриотических настроениях германской общественности и значительной части руководства рейха - например, очень популярного в стране фельдмаршала Мольтке, всегда с симпатией относившегося к Австрии), подразумевавшей не только упомянутый выше габсбургско-гогенцоллерновский антагонизм, но и общее прошлое в рамках Священной Римской империи, и к простому здравому смыслу, ясно обозначавшему все выгоды дружбы между Берлином и Веной, Бисмарк обезоруживал своих потенциальных оппонентов и в Германии, и в Австрии. Для австрийцев, в течении последних пятидесяти лет беспрерывно сталкивающихся с агрессией французов, итальянцев или русских, не говоря уже о проблемах в самой империи, умеренность, выразившаяся в подчеркнутом дистанцировании прусского Берлина от "великогерманского проекта", была новым и захватывающим политическим опытом.

Иначе говоря, вместо того чтобы разрушать, германское правительство предлагало сотрудничать - соглашения с австрийцами стали отправной точкой в появлении современной Европы, с ее открытыми внутренними границами и общим экономическим пространством. Именно тогда стали формироваться институты, определившие современное лицо континента: так, в 1874 г. Генрих фон Стефан, прежде блестяще руководивший почтовым управлением Северогерманского союза и Второго рейха, возглавил Всемирный почтовый союз, добившись неслыханной со времен Римской империи связности европейского пространства. Стараниями фон Стефана, города Европы становились ближе не только благодаря железным дорогам, но и телефонным кабелям. Все это становилось возможным не только из-за технического, но и "геополитического" прогресса.

Однако, сумев добиться спокойствия на самой протяженной границы рейха, Бисмарк взваливал на германскую дипломатию нелегкое бремя если и не патронажа над австрийской внешней политикой, то как минимум определенной "моральной ответственности" за будущность Австро-Венгрии - и не трудно было предугадать, что со временем эта ноша будет становиться все тяжелее и тяжелее. Верил ли сам канцлер в это будущее - вопрос неясный, поскольку в шестидесятых-семидесятых годах национальные противоречия габсбургской империи были одной из наиболее излюбленных тем европейской печати и представляли из себя достаточно новую проблему: прежде этническое многообразие Дунайской монархии казалось скорее благом, нежели недостатком. Сразу после завершения наполеоновских войн, император Франц сардонически пошутил на этот счет, высказавшись в том духе, что у Вены никогда не будет такой общенациональной революции, как во Франции, ведь против венгров всегда можно послать хорватские полки, а в Италию - чешские. Но в эпоху романтического национализма, добравшегося теперь и до малых наций Центральной и Восточной Европы, подобные утверждения уже не выглядели слишком убедительно.

Поэтому, можно предположить, что Бисмарк держал на огне оба утюга - будучи реалистом и, несомненно, предполагая возможность в отдаленном будущем определенных "потрясений", он все же отдавал должное Двуединой монархии, переживавшей в то время не только "этнические трудности", но и бурный экономический рост. Канцлер сознательно пошел на этот риск, ведь "реальная политика", требовавшая от Германии находиться в дружбе с как минимум с двумя из пяти великих держав, оставляла ему не слишком много пространства для маневра.

Характерно, однако, что Бисмарк не особенно спешил с официальным оформлением австро-германского союза: между началом "разрядки" в отношениях двух держав и подписанием договора прошли восемь лет и турецкая война, закончившаяся большим дипломатическим скандалом и всплеском панславизма в России, со временем начавшим определять идеологический окрас и направление русской экспансии. Между тем, хотя достигнутый в отношениях с австрийцами консенсус и был важнейшим, если не первоочередным пунктом в планах Бисмарка обезопасить рейх от формирования враждебных союзов, его достижение еще не застраховывало Германию от "кошмара коалиций": как по причине относительного умаления роли Австро-Венгрии в мировой политике, так и из-за появления на карте новых великих держав.

Одной из таких держав была или считалась Италия, а другой, и единственной не европейской - США. И если от заокеанской республики Бисмарк "отделался" достаточно легко, просто пообещав не нарушать "доктрину Монро" (заметим - весьма сомнительную, с точки зрения т.н. международного права) и не пытаться основывать германские колонии в Новом Свете, то с Италией все обстояло сложнее. С одной стороны, итальянский путь к объединению страны был похож на немецкий - национальное государство, собранное в шестидесятых годах 19 века Пьемонтом, тоже испытывало проблемы с политическим католицизмом и имело неразрешенные территориальные споры на своей западной границе. Однако, в отличие от Германии, Италия никоим образом не могла считаться "насытившейся нацией" - помимо старых территориальных споров с французами, итальянцы также имели большой счет к австрийцам и рассчитывались расширить свое королевство за счет новых приобретений на Балканах и в Северной Африке.

Последнее Бисмарк всемерно поощрял - понимая, что благодарность итальянцев за прусские победы над Австрией в войне 1866 г. будет оставаться фактором политики не слишком дольше, чем итальянские же симпатии к Наполеону III, он надеялся занять Италию колониальными походами, непременно вызвавшими бы недовольство французов и англичан – т.е. "осуществлять контроль политической ситуации в целом, когда все державы, кроме Франции, нуждаются в нас и тем самым отвлекаются, насколько это возможно, от коалиций против нас в своих отношениях друг с другом".
Такая тактика оказалась чрезвычайно эффективной - и шестьюдесятью годами позднее итальянцы пытались вернуть себе Корсику и Ниццу, претендуя в то же время на Тунис и Египет. Для немецкого канцлера же главным было то, что отвлекаясь на Африку и Средиземное море, Италия вынуждена была смягчить свою политику в отношении Австро-Венгрии, одновременно умерив свои претензии на Балканах.

Итальянцы, разумеется, надеялись на много большее, однако в действительности Бисмарк никоим образом не собирался таскать для них каштаны из огня. Нормализация отношений между Веной и Римом, достигнутая после пятидесятилетнего противостояния, была важной частью его политики, но лишь частью ее. Ограничивая свою дружбу с австрийцами гарантиями сохранения их границ, германский канцлер тем более не собирался пускаться в сомнительные средиземноморские предприятия ради увеличения владений итальянской короны - достаточно и того, что Рим мог не опасаться новых поражений на суше и на море от Австрии.

К сожалению, Бисмарку не удалось достичь даже такого ограниченного успеха в вопросе нормализации австро-русских отношений. Пойдя навстречу Вене из опасений перед повторением "коалиции Кауница", германский канцлер определенным образом повторял действия и выдающегося австрийского дипломата XVIII века, и его противника, прусского короля Фридриха. Заключив в свое время союз с Францией, после женитьбы французского наследника на дочери Марии-Терезии ставший еще и династическим, Кауниц прервал многолетнюю вражду между Бурбонами и Габсбургами. Как известно, его замыслы были далеки от миролюбия, но сама возможность разрешения конфликта подобного масштаба была позитивным шагом, без которого спокойствие в Европе казалось немыслимым.

Вдохновлял канцлера и пример Фридриха II, сумевшего после Семилетней войны установить близкие отношения с Санкт-Петербургом и ослабить австрийскую враждебность. Искусно маневрируя между тремя великими монархиями, окружавшими его страну, король в равной степени опасался, как войны между ними, так и более тесной "дружбы за прусский счет". Тем не менее, конечным итогом этой системы взаимных опасений и недоверчивых союзов стали десятилетия "гнилого", но все же мира, прерванного бурной французской революцией и новым вторжением русских в Польшу.

Столетием спустя уже Бисмарку пришлось одновременно улаживать старый конфликт двух немецкий династий и пристально следить за австрийскими и русскими соседями Германии, прозорливо опасаясь того, что антагонизм между Веной и Санкт-Петербургом, сменивший в 1853-1855 гг. продолжавшуюся почти полтора столетия дружбу двух империй, постепенно превратился в один из наиболее угрожающих европейскому миру факторов. Стараясь избежать этого, канцлер прибегал и к "личной дипломатии", напрасно пытаясь "сосватать" Франца-Иосифа в Петербурге, и к напоминанию о разделе Польши, требовавшим от "черных орлов" поддерживать дружественные отношения, и - с гораздо более лучшим результатом - к напоминанию об "идеологической опасности" со стороны набиравших силу "нигилистов", социалистов и анархистов.

Александр II, по понятным причинам близко принимавший увещевания о необходимости монархической солидарности перед лицом новых вызовов эпохи, пошел на встречу уговорам Берлина и в 1873 г. вступил в т.н. "Союз трех императоров", а в 1881 г. продлил его действие, но случившиеся между этими событиям балканский военно-политически кризис и убийство российского императора террористами, напрочь разрушили созданный было Бисмарком австро-германо-русский блок. Вместо укрепления монархической солидарности между Веной и Санкт-Петербургом развернулась "холодная война", постепенно втянувшая в свою орбиту и Берлин.

В свое время победы армий Мольтке над австрийцами и французами воспринимались значительной частью российского истеблишмента, как расплата за Крымскую кампанию и унизительный для России запрет иметь военный флот на Черном море. Еще держался Париж, а царские дипломаты уже спешили денонсировать Лондонскую конвенцию, вместе с итальянцами, ранее занявшими Рим, выступив в качестве могильщиков соглашений Парижского конгресса от 1856 г. Таким образом, дальнейшие шаги Санкт-Петербурга предсказать было не трудно: Российская империя восстановит свои военно-морские силы в регионе и непременно попытается "рассчитаться" с османами, коррупционная и малоэффективная администрация которых не замедлит предоставить убедительных предлогов для военного вмешательства третьей стороны. Так оно и произошло.


Жестокий мишка обижает мирного башибузука.



Начавшийся в 1875 г. среди славянских подданных Османской империи "бунт", вскоре превратился в настоящее восстание - во многом благодаря самим туркам, сперва не сумевшим предупредить вспышки недовольства на Балканах, а затем принявшихся "заливать огонь кровью". Неспособность воинских подразделений Османской империи быстро взять ситуацию под контроль привела к привлечению т.н. "башибузуков" - печально знаменитых иррегулярных войск, чье название стало нарицательным. Бесполезные на настоящей войне, своей жестокостью по отношению и к повстанцам, и к мирному населению, они быстро довели ситуацию на Балканах до крайней точки кипения - даже в английском парламенте, ораторы которого столетие защищали Константинополь от французского и русского вмешательства, раздавались возгласы возмущения.

Что уж говорить о России, славянофильское движение которой, после 1856 г. несколько умерившее свои внешнеполитические амбиции, ныне обретало новую силу и постепенно начинало рассматриваться имперскими властями в качестве полезного союзника в противостоянии как собственным нигилистам, так и европейским государствам, национальное объединение которых требовало, по мнению многих россиян, соответствующих действий в самой империи - речь шла о политике "русификации окраин", конечной целью которой должна была стать "гигантская нация" от Владивостока до Лемберга (а в будущем, быть может - и до Праги). Разумеется, в 1875 г. российское правительство (а точнее люди, определявшие внешнюю и внутреннюю политику империи) полагало, что славянофилы станут еще одним кубиком в возводимом им игрушечном замке, а вовсе не самостоятельным общественным движением, но они были не первыми и не последними из тех, кто совершал подобную ошибку, слишком положившись на мудрость собственных суждений.

В то время, как российская пресса с возмущением перечисляла действительные и надуманные "мусульманские жестокости", взывая к собственным руководителям с едва завуалированными призывами вмешаться в конфликт на Балканах (призывами, отчасти искренними, а отчасти и инспирированными самими властями), турки не без оснований утверждали, что политика России далека от принципов добрососедских отношений между двумя монархиями. И в самом деле, с этой точки зрения, требовавшей от русского царя как минимум не поддерживать славянских мятежников, выступавших против законной власти османского султана, было крайне трудно объяснить появление на Балканах русского генерала Черняева... в качестве командующего сербскими войсками.

В рамках нашего повествования, эта примечательная фигура имеет значение в качестве иллюстрации не только перехода во внешней политике от легитимизма к национализму, но и постепенному прекращению безусловного доминирования "кабинетной дипломатии", уже неспособной укрываться от возросшей роли общества. Завоеватель Туркестана, чьи походы подавались российским правительством чуть ли не в качестве "гарибальдийского самоуправства" (и тут мы понимаем, что недавние события, и ожидающийся век "прокси войн" - это еще одно "повторение" в истории человечества), со временем начал превращаться в общественного деятеля и естественно, что в стране, не имевшей пространства для "нормальной" внутренней политики, местом приложения его амбиций могла быть только внешняя: так, издатель газеты "Русский мир" стал одним из рупоров агрессивного панславизма, все более громко заявляющего о себе.

И Черняев, и многочисленные русские добровольцы, собиравшиеся под его командованием в Сербии, еще не были простыми проводниками политики своей страны, подобно "добровольцам" Мао в Корее или современным ЧВК , но совершенно очевидно, что без желания российского правительства использовать их "патриотический энтузиазм", это движение никогда не приобрело бы подобного масштаба. В той же мере будет справедливым заявить, что очень многие в окружении императора Александра II предпочли бы мирное разрешение конфликта, по крайней мере до тех пор, пока финансовое положение империи не стабилизируется - однако общественная истерия, подогреваемая в том числе и такими деятелями, как Черняев, сильно подорвала убедительность их аргументации. Политические амбиции, дипломатические расчеты, симпатия к страдавшим под "басурманским игом" единоверцам сплетались воедино, подталкивая Санкт-Петербург к еще одной русско-турецкой войне.

В конечном счете, попытка мирного урегулирования балканского вопроса провалилась - скорей всего, она была обречена на неудачу изначально. Агонизирующее османское правительство было неспособно гарантировать соблюдение каких-либо прав своих христианских подданных в условиях уже начавшейся на Балканах резни, а болгары, не говоря уже о сербах, никоим образом не собирались полюбовно улаживать свои "разногласия" с Константинополем. Все это, вместе с провокационной политикой Англии, стимулировавшей упорство османского правительства, и российским искушением еще раз разбить турок и окончательно рассчитаться "за Севастополь", низводило дипломатию до пропагандистской ширмы, единственной задачей которой было обеспечить наилучшие стартовые условия для вооруженных сил.

Однако, если бы речь шла исключительно о турках, то Санкт-Петербург не стал бы тратить лишнего времени, поскольку их военная слабость была очевидной каждому, но как и в 1853 г. на пути к "Царьграду" стояли англичане. Теперь их позиция была куда более уязвимой чем прежде, в первую очередь потому, что бонапартистская Франция - возможный союзник, сильный именно на суше - прекратила свое существование, но прочие факторы, играющие против России, никуда не делись: Лондон все так же господствовал на море, а австрийцы как и прежде с подозрением следили за русской экспансией на Балканах.

В то время как англичане традиционно беспокоились об Индии и русских знаменах над развалинами Османской империи, австрийцев тревожили куда более реальные возможности. Потерявшая Италию, устраненная от "германского проекта" Вена могла сохранять свое великодержавие только в качестве руководящего центра множества самых разных народов Восточной Европы и Балкан - среди подданных Двуединой монархии славяне представляли весьма значительную компоненту. Теперь, когда Россия пыталась выступать в качестве их идеологического патрона, а то, что во времена Остермана и Бестужева сближало обе империи окончательно перестало быть факторами "реальной политики" (османская и французская угрозы, монархическая солидарность, "польское наследство"), отношения Вены и Санкт-Петербурга сделались чрезвычайно натянутыми.

Само по себе все это еще не означало неизбежности войны между обеими империями (хотя и делало ее весьма вероятной), но только лишь, по мнению австрийцев, при условии сохранения паритета, подобного тому, что в начале XIX века был принят в США: на каждое появление "свободного" штата следовало отвечать созданием еще одного "рабовладельческого" - и наоборот. Иначе говоря, в Двуединой монархии не желали оставаться безучастными наблюдателями того, как Россия приобретает себе все новых и новых балканских сателлитов - не столько из страха перед российским могуществом, которое и без того уже давно превосходило все, что могла выставить Вена, сколько из-за иррациональных опасений утратить влияние в последнем регионе Европы, где Австро-Венгрия еще считалась великой державой.

Разумеется, не стоит представлять дело так, будто венская политика оперировала фантомами, в то время как царские дипломаты придерживались жесткого, но здравого курса. Во-первых, не трудно было догадаться, что после установления российской гегемонии на Балканах Санкт-Петербург укроет "освобожденные" страны за стеной протекционистских тарифов, что для промышленно развитой Австрии было бы крайне болезненным, а во-вторых - очевидно, что с успехом осуществив раздел османских владений под лозунгом "защиты единоверцев", Россия вполне могла бы обратиться на габсбургскую монархию, еще раз разыграв "славянскую карту".

Манеры российской дипломатии лишь утверждали Вену в ее опасениях. Не делая ни малейших скидок австрийской внешней политике второй половины XIX, вовсе не являющейся примером для подражания, следует отметить, что идеологические основы панславизма и дипломатическое "равнодушие" Санкт-Петербурга к интересам своего австрийского, тогда еще союзника, были заложены еще в сороковых годах, что и послужило одной из решающих причин сперва "внезапного" нейтралитета Вены в начале Восточной войны, а затем и ультимативного требования очистить Дунайские княжества. По мнению австрийцев, Балканы могли оставаться османскими (при условии сохранения "сонного", т.е. не агрессивного поведения турок), а могли быть и разделены между Австрией и Россией, но они никак не могли сделаться добычей исключительно одного лишь Санкт-Петербурга.

Последовавшее после начала войны быстрое наступление русской армии на Балканах придало этим опасениям панический характер, не рассеявшийся даже после того, как первоначальные успехи России сменились тяжелыми боями под Плевной и неудачными попытками отразить турецкий десант в Абхазии. Когда же к зиме 1877 г. русские все-таки сумели переломить ход боевых действий в свою пользу и возобновили продвижение к Константинополю, стало казаться, что Вена может заключить союз с Лондоном и выступить против России, повторив свой демарш от 1855 года. Для Санкт-Петербурга это было бы крайне неприятным развитием событий - и вооруженные силы, и финансы страны были изрядно прорежены оказавшейся куда более трудной, нежели это ожидалось, военной кампанией.

Избежать подобного развития событий можно было лишь действуя с исключительным дипломатическим тактом, однако, как это часто случается в нашей истории, именно принесенные жертвы стали наиболее весомым аргументом в пользу того, чтобы пойти на риск эскалации конфликта и навязать туркам "карфагенские" условия мира. О неофициальных договоренностях с Веной, достигнутых летом 1876 г. на личной встрече двух императоров в Богемии и затем письменно подтвержденных Будапештской конвенцией, было решено "забыть".

Между тем, это соглашения, разменивавшие австро-венгерский нейтралитет на Боснию и Герцеговину (Россия, в свою очередь, получала утраченные ею после Восточной войны территории в Бессарабии и Батум на Кавказе), хотя и предполагали прекращение вассальной зависимости сербов и румынов от Османской империи, а также появление на карте нового государства Болгарии, были заключены главным образом для того, чтобы развеять сомнения Австрии и гарантировать, что победа над турками не приведет к установлению на Балканах гегемонии Российской империи. Теперь же русская дипломатия вела себя так, будто Балканы и в самом деле были предметом обсуждения только между Санкт-Петербургом и Константинополем.

В результате такого подхода на свет появился Сан-Стефанский мирный договор, благодаря которому в Европе возникла "великая Болгария" - российский сателлит с выходом в Эгейское море и господствующим положением в регионе. Это было именно то, чего так боялись австрийцы: русские обманули их и попросту захватили Балканы - для себя. О реакции Лондона и говорить нечего - с болгарскими войсками в непосредственной близости от Константинополя, политика Османской империи стала бы всецело зависеть от России, на что англичане не готовы были согласиться ни в 1853, ни в 1878 гг. Недовольными были даже непосредственные военные союзники Санкт-Петербурга - румыны и сербы, возмущенные "неблагодарностью" русских, выразившейся в неприкрытом желании всемерно усилить полностью зависимую от России Болгарию.

Как и ожидалось, Лондон и Вена принялись действовать сообща, ободряя турок и не признавая итогов войны. В свою очередь, российское правительство, впервые с начала шестидесятых годов ощутившее определенную общественную поддержку у себя дома, теперь уже не могло легко отступить, пусть и отчаянная ставка на то, что Османская империя останется одинокой - полностью провалилась. Уступить под нажимом английского или тем более австрийского кабинетов, потребовавших созыва международной конференции, означало получить дипломатическую пощечину неслыханной силы, но и воевать с англо-австрийским союзом, к которому немедленно присоединились бы и турки, было крайне опасно.
Оставалось лишь надеяться на лучшее и готовиться к худшему: в то время, как царская дипломатия буквально агонизировала в попытках урегулировать созданный ею же конфликт, в качестве превентивной меры русские пошли на решительный шаг и заняли своими войсками Бухарест, еще сильнее подтолкнув румын в сторону Вены. В воздухе ощутимо запахло порохом.

Однако, в этой воинственности было много наигранного. Общественное мнение Англии хотя и было традиционно настроено против "восточной деспотии", все же испытывало серьезные колебания: и преступления турок на Балканах, о которых не забывала трубить либеральная оппозиция консервативному кабинету Дизраэли, и память о кровопролитной осаде Севастополя, и не слишком высоко оцениваемая в Лондоне мощь австро-венгерской армии (не говоря уже об "осколках" турецких вооруженных сил) говорили не в пользу войны с Россией. Не горели военным задором и в Австрии - англичанам не доверяли, а Германия неофициально, но ясно дала понять, что не поддерживает жесткий тон, принятый австрийской дипломатией в отношении России. И все же, можно с достаточной долей уверенности предположить, что если бы Санкт-Петербург продолжил проявлять неуступчивость, то кризис в конце концов закончился бы сползанием к войне и поражением России, с куда более тяжелыми последствиями нежели в 1856 году.

На выход из тупика указал Бисмарк, с возрастающей тревогой наблюдавший за стремительным развалом "Союз трех императоров", двое из троих монархов которого приготовились воевать друг с другом.
Интересы Германии, полагал канцлер, пострадали бы при силовом разрешении кризиса: чем бы не закончились боевые действия, их результатом станет австро-русский антагонизм непреодолимой силы, от чего выиграют лишь Англия и Франция. Победа австрийцев (вместе с англичанами), считал Бисмарк, не сможет коренным образом изменить расклада сил в мире - Россия все равно останется грозной силой и спустя какое-то время, преисполнившись мстительности, вновь начнет представлять значительную угрозу. Поражение же Австрии может привести к ее исчезновению из числа великих держав, вследствие чего Германия окажется в полной зависимости от доброй воли российского правительства, которое будет свободно в любой момент объединить свои усилия с неизменно враждебной Берлину Францией.

Таким образом, перед Бисмарком представала крайне трудная, практически невыполнимая задача: провести громоздкий корабль "Союза трех императоров" между Сциллой претензий победоносной России, охваченной панславистскими настроениями, и Харибдой австро-венгерских страхов и недоверия к царской дипломатии. Все это предстояло сделать в противостоянии с англичанами, желавшими если не начала войны между австрийцами и русскими, то как минимум сохранения нынешнего уровня враждебности.

И все же, движимый чувством ответственности - не столько за европейский мир, сколько за будущее рейха - канцлер принялся действовать в нужном направлении. Германия, с самого начала кризиса на Балканах озвучивавшая мирные варианты урегулирования конфликта между султаном и его славянскими подданными, открыто предложила свое посредничество. Тогда-то в рейхстаге и прозвучали слова Бисмарка о честном маклерстве вместо третейского суда: это означало, что Германская империя выступает в качестве организатора конференции - и не более того.

Конечно, канцлер лукавил - как уже говорилось, спасение "Союза трех императоров" было той целью, что лежала в основе решения Бисмарка взвалить на себя тяжелую ношу проведения Берлинского конгресса. При этом понятно, что меньше всего его интересовали идеологические аспекты "монархической солидарности" или история династических связей трех империй - пытаясь перекинуть мостик между Веной и Санкт-Петербургом, канцлер стремился избавиться от возникновения еще одного очага нестабильности в Европе, который, наряду с французским реваншизмом, стал бы источником проблем для Германии.

К сожалению, в этом смысле Берлинский конгресс был обречен на неудачу с самого начала.
Tags: 19 век, Европа, Карты, Непростая история, Русско-турецкие войны
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 42 comments