Vault (watermelon83) wrote,
Vault
watermelon83

Короли и капралы

- революционная и наполеоновская эпохи (1789-1815). Предыдущая часть, вместе с Египетской экспедицией, лежит тут.

europe1799

Короли наносят ответный удар
Война Второй коалиции считается, как правило, более опасной для Франции: сильнее противники, больше угроза. Но так ли это? Да, союзники обогатились действительно ценным приобретением - русскими войсками, под водительством самого Суворова - но в остальном их положение никак нельзя назвать более выигрышным по сравнению с 1792-95 гг. Тогда на французов наступали войска Пруссии, Австрии, Англии, Испании, итальянских государств, а в распоряжении Парижа был лишь осколок прежней королевской армии, переживавшей процесс распада и перерождения. Ретроспективно мы знаем, что у революционеров получилось и против небольших наемных контингентов европейских монархий зашагали огромные (и постоянно пополнявшиеся) французские армии. Можно обсуждать вопрос о том был ли успех этой военной реформы неизбежным, но очевидно, что какое-то время судьба Франции (пусть и наружно) буквально висела на волоске.

Что же изменилось теперь? Против Парижа вышли все те же наемные европейские армии, правда, теперь в значительно меньшем количестве. По сути, кроме вынужденно враждебной Англии, на войну с безбожными узурпаторами и убийцами в Европе двинулись только овеянные славой прежних веков солдаты в белом императора Франца и солдаты в зеленом императора Павла I, дорвавшегося до власти и остро желавшего повести - наконец-то! - свою политику. Фактически, военные цели коалиции носили столь же оппортунистический характер, что и внешняя политика стран-участниц этого союза. Вступив в войну - требовалось воевать, но теперь никто и не мечтал о скорой победе и парижском параде. Надежды союзников не уносились далее перспектив изгнать французов из занятых ими земель, после чего внутренний переворот избавил бы коалицию от кошмарной перспективы войны в самой Франции. В конце-концов, почему они должны были заходить далее нежели великий союз эпохи Людовика XIV?

Эта осторожность, усвоенная Веной и Лондоном после провала всех усилий прошлых лет, резко контрастировала с самонадеянностью Петербурга, чья единственная серьезная европейская война была почти пятьдесят лет назад. Тогда, в Семилетнюю войну, действуя со стратегически неуязвимой позиции и в союзе с двумя великими державами, русская армия сумела ненадолго занять столицу прусского королевства и, в общем и целом, чувствовала себя вполне уверено. Разумеется, сравнивать положение революционной Франции, только начавшей ощущать гигантский потенциал усилий всей нации, и тогдашней Пруссии было невозможно, но приобретенный опыт не мог не оказать известное воздействие на оценку предстоящих трудностей Петербургом. Несколько побед - и война будет закончена, где-то у вражеской столицы. Недавние кампании в Польше, разделенной между черными орлами, могли только укрепить уверенность русских. Впоследствии, раскол между австрийским пессимизмом и русским оптимизмом привел к значительным трениям и развалу коалиции.

Но, начало для союзников действительно было неплохим - если не считать, конечно, неаполитанского провала. Их армии тоже получили известный боевой опыт, а ограниченность целей избавляла от ситуаций, в которых союзные армии разбивали себе голову в бесплодных атаках или принуждены были вести бесславное отступление, подчас опаснейшее чем все проигранные сражения.
Покуда французские ветераны Итальянских походов сражались в Египте, австрийские войска эрцгерцога Карла развернули боевые действия на Рейне, англо-русский корпус под командованием герцога Йоркского (и двух немецких русских генералов) наступал в Нидерландах, а в Италии оперировала австро-русская армия под общим командованием пожилого, но все еще боевитого Суворова. Кроме того, в Средиземноморье англо-русско-турецкие войска и эскадры стремились отыграть назад катастрофу, разразившуюся на юге Италии. Можно было бы упомянуть и американо-французский конфликт, вспыхнувший из-за французской жадности и американской неуступчивости, но это была уже совсем экзотика, не оказавшая влияния на ход войны.

К моменту возвращения Наполеона (т.е. к осени 1799 г.), достижения союзников выглядели достаточно скромно.
На Рейне австрийцам удалось еще раз поколотить войска генерала Журдана: в ряде больших и малых сражений французские отряды были отброшены на левый берег большой германской реки. Потери французов были велики, немалым был и внутренний развал, но в целом кампания напоминала выбивание пыли из подушки - подушка подавалась, меняла форму, но рваться решительно не желала. Эти победы могли (и должны были) ободрять союзников, но не в состоянии были привести к коренному перелому. Отступившие к собственным границам французы могли легко перегруппироваться и возобновить атаки, тогда как войска эрцгерцога запутывались в сонмище германских государств Священной империи, воевавшей с французами постольку-поскольку.

Еще меньших успехов удалось достичь в Голландии - хотя население, не особенно желавшее становиться батавами, оказывало высадившимся союзникам моральную поддержку, ее оказалось недостаточным для победы. Французы, лишенные симпатий голландцев, приобрели иное преимущество - они легко снабжались за счет богатой оккупированной страны, ставшей ареной боевых действий. Относительное превосходство в численности высадившихся англо-русских войск не смогло компенсировать недостатков командования: педантичный и действительно много сделавший для реформирования быта английской армии герцог Йоркский оказался крайне бесталанным командиром. Впрочем, винить себя за это могут лишь сами англичане, уже испытавшие второго сына короля в деле, причем на этой же местности несколькими годами ранее. После нескольких жестоких сражений, в которых атакующие союзники понесли тяжелые потери, операцию пришлось сворачивать из-за стремительно убывавшего личного состава. Английские коммуникации, как всегда, оказались ниже всякой критики и войско герцога постигла прежняя участь - оно было бесславно эвакуировано. Единственным светлым пятном стало то, что англичанам удалось нейтрализовать (т.е. попросту захватить) остатки голландского флота. К осени кампания союзников на севере Европы подошла к своему бесславному концу: французский генерал Брюн продемонстрировал недюжинные военные способности.

В Италии события развернулись с намного большей динамичностью.
Захват французами Неаполя и провозглашение в нем очередной республики не стали прочными приобретениями: республиканцам попросту не на кого было опереться в отсталой, средневековой южной стране. Крестьяне, под руководством толстого кардинала Руффо, развернули партизанскую войну против освободителей и подержавшей их части собственных горожан, мечтавших о реформах как во Франции. Возможно, этот мятеж был бы подавлен, но действия неаполитанских монархистов были быстро поддержаны союзниками, отправившие на помощь защитникам короля и престола небольшой англо-русско-турецкий отряд. Это, а также действия флота адмирала Нельсона, нашедшего после Абукира и начавшейся связи с леди Гамильтон полное удовлетворение своему честолюбию, быстро привело Партенопейскую республику к краху. Наступление почти двух десятков тысяч охваченных смесью религиозного и монархического чувства крестьян, вкупе с подошедшим к Неаполю англо-русским флотом, привело к восстанию в городе - французы и местные республиканцы сперва укрылись в цитадели, а потом сдались. Им была обещана амнистия или право беспрепятственно покинуть страну, но подоспевшие неаполитанский король и английский адмирал были неумолимы. Безнаказанность посеет еще большие волнения в будущем, утверждал Нельсон, дезавуируя данные ранее мятежникам гарантии. Начались расправы, был повешен и главный адмирал неаполитанского флота, пошедший на службу новой республике - его вздернули на мачте английского линкора и бросили труп в воду. Бедняга всплыл на следующий день и отказывался тонуть до тех пор, пока его не простил подошедший к борту судна король. Другим - а счет шел на тысячи - повезло меньше, их убивали без всякой надежды на милость, даже посмертно. Только природные французы избежали мести реакции, с ними поступили как с военнопленными.
Бойтесь приносить плоды просвещения в горячие солнечные страны!

Передовые части русских прибыли в Северную Италию еще весной и сразу же были пущены в дело. Силы австро-русских союзников были почти равны - прямо как возраст командовавших ими вождей: русскому Суворову осенью 1799 г. исполнялось 69 лет, а австриец Мелас перешагнул той весной 70-летний рубеж. Тем не менее, старики сумели показать стремительно сменявшим друг друга молодым французским генералам как надо воевать. Весенне-летняя кампания привела к очищению от потомков галлов почти всей Северной Италии, только у Генуи еще держались остатки разбитых французских армий. Имевшие в каждом бою значительное численное превосходство, союзники использовали этот фактор по максимуму, причем нельзя сказать, чтобы австрийцы плелись в обозе: например, исход решающей битвы при Нови определил подход свежих колонн Меласа. Но русским, чьи войска в этой кампании стяжали себе подлинную славу, следует отдать дань уважения: без их напористой решимости, заработанной в войнах с турками поляками, союзное продвижение вряд ли было бы столь победоносным. А тот факт, что австрийские и русские войска сумели наладить тактическое взаимодействие, свидетельствует лишь в их пользу.

Русские и австрийские молодцы




Настоящие проблемы начались позже, на уровне большой стратегии. Относительный успех в центре, неудача на севере и, казалось бы, прочно завоеванное положение на юге, поставили перед союзным (читай австрийским, ибо в сухопутно-военном отношении и русские, и англичане были лишь придатком армейской машины Вены) командованием новые проблемы. Австрийцы традиционно (после неудачного вторжения в Южную Францию принца Евгения) скептически относились к планам дальнейшего наступления на юге, рассчитывая вместо того провести ряд частных операций, не связанных между собой (в этом, конечно же, чувствовалась кабинетно-шахматная стратегия прежних веков - выиграть фигуру там, занять клетку здесь и т.п.). В этом, как это и должно было быть при тогдашнем союзном способе ведения войны, главенствующую роль играли соображения политические: следовало подкрепить неудачно складывающиеся операции в Голландии и вернуть австрийцам Бельгию, а потому войска эрцгерцога, сомкнувшиеся было с отрядами Суворова и Меласа в Швейцарии, устремились на север. Вследствие этого, задача окончательного занятия бывшей когда-то нейтральной горной страны легла на русские войска.

Прежде чем они успели соединиться между собой, один из лучших французских генералов - уже знакомый нам по итальянским боям Массена - сумел блестяще использовать выгодность своего географического и стратегического положения. Не обладая особенным превосходством в силах, он атаковал австро-русские войска в Швейцарии, покуда солдаты Суворова пробивались к ним из Италии. Бесталанный русский генерал Римский-Корсаков позволил разгромить себя, имея почти двойное превосходство в силах над неприятелем и находясь при этом в положении обороняющегося: фактически речь шла о неспособности управлять войсками на поле (точнее, на горе) боя. Разумеется, впоследствии россияне обвинили во всем австрийское коварство, задел чему подал сам Суворов, крайне не любивший признать собственных ошибок. Между тем, с эрцгерцога Карла в этом отношении все обвинения могут быть сняты - уходя, он оставил в Швейцарии 22 т. корпус - почти столько же сколько имелось там русских солдат. Суворов, который до поражения соглашался на все планы венского гофкригсрата, мог бы с большей основательностью обвинять австрийское правительство - действовавшее по меркам стратегии прошлого века.

Осеннее поражение в битве под Цюрихом стало поворотным моментом всей кампании 1799 г. На деле, оно лишь стало водоразделом между периодом, когда свежие войска союзников гнали разбросанные французские отряды и тем временем, когда опомнившиеся галлы, в чьи ряды постоянно вливались свежие силы, сумели воспользоваться замешательством своих противников и нанести ответный удар. Это было неизбежным и глупо выискивать причины в провале той или иной операции. У англичан, русских и австрийцев не было главного: понимания необходимости непрерывных и последовательных усилий, финалом которых стала бы оккупация Франции (полная или частичная) или серия таких поражений, после которых внутреннее положение этой республики подверглось бы переменам.
И все же, серия побед, одержанных в Германии и Италии, оказала свой эффект - Франция была буквально наводнена дезертирами и многочисленным отрядами, отправленными на их поимку; экономика так и не оправилась от последствий постреволюционной неразберихи и тотальной войны; политический престиж Директории пал ниже допустимого предела. Сорок тысяч роялистских крестьян вновь взялись за оружие в Бретани и Нормандии, новые налоги и очередной призыв грозили поднять планку недовольства до уровня открытого мятежа, ответом стал закон о заложников, обрекавших членов семей потенциальных противников французского правительства на бессудный арест. Три всадника республиканского апокалипсиса: инфляция, коррупция и конскрипция. В воздухе носились слухи о грядущем военном перевороте... Но, несмотря на собиравшиеся над Парижем и обещавшие скорую грозу политические тучи, к осени военное положение Франции уже не вызывало беспокойства.

Душа коалиции Англия столкнулась с проблемой развала нового союза. Император Павел, чей неуравновешенный (но и рыцарский) характер оттолкнули от дела союзников неудачи и неискренность членов коалиции (выражавшаяся - для русских - в желании партнеров соблюсти собственные интересы) приказал своим войскам и эскадрам покинуть театры боевых действий - он обиделся. Австрийцы продолжали удерживать свои позиции, и даже нанесли в ноябре 1799 г. жестокое поражение французам у Генуи, заставив их укрыться в крепости, блокируемой английским флотом. Тем не менее, было очевидным, что инициатива ими в войне утрачена и в следующем году следует ожидать неизбежного французского контрнаступления.
Между тем, под конец бурного 18 века во Франции произошел очередной переворот.

Консулат
Язвительная встреча вернувшегося Бонапарта председателем Директории, который, выразив удивление поспешным возвращением победоносного генерала без войск из Египта, самодовольно заявил о том, что Республика - вне опасности, не могла скрыть всю шаткость положения жалкого французского правительства. Оно ведь и существовало благодаря армии, поддержавшей его своими пушками на фронте и в Париже, теперь пришло время отдавать долги.
Месяц, проведенный Наполеоном между прибытием в Париж и переворотом 18 брюмера (т.е. в 9 ноября), был потрачен им на то... чтобы оставаться в Париже. Генералу не нужно было даже сколачивать собственный заговор - к герою буквально каждый день обращались те или иные лица, обещавшие поддержку или предлагавшие собственные планы. Бонапарт, давно готовивший себя к великой роли, деланно невозмутимо воспринимал эти авансы, занимаясь почти исключительно военной частью готовящегося. Впрочем, даже в этом случае сделано было немногое - просто потому что противника фактически и не было. Теперешние умеренные (т.е. занявшие это место на политической карте после всех событий прошлого) республиканцы, чьи интересы выражал один из членов Директории аббат Сийес, когда-то сформулировавший убийственное для старого режима определение третьего сословия, быстро пришли к взаимопониманию с генералом. Их практичность и отсутствие идеологических штампов импонировали Бонапарту, бывшему, при всей своей пылкости, величайшим материалистом своего времени. Собственно говоря, по расхожему выражению того времени, выбор у генерала был лишь между Кромвелем и Монком, т.е. принятием новой власти или реставраций монархии - при этом для последнего не существовало никаких предпосылок, не считая общего желания французов к восстановлению спокойной жизни. Не составляло особенного труда понять какой путь выберет Наполеон.

Его главный военный соперник (не настоящий, а по статусу) - генерал Моро - согласился участвовать в готовящемся, заявив о том, что Республику следует спасать от ига адвокатов. Двое из пяти членов Директории участвовали в заговоре, Совет старейшин тоже был соответствующим образом подготовлен, так что фактически речь шла о том, чтобы убедить Совет пятисот в необходимости конституционных перемен. Наконец, в готовящемся участвовал и министр полиции - имелись ли в истории условия лучше? Казалось, что оступиться невозможно, и все же Бонапарт чуть было не свернул себе шею на ровном месте.

Начавшееся утром 9 ноября события меньше всего походили на настоящий заговор, все было очень буднично. Утренний смотр трех конных полков на Елисейских полях обернулся собранием военной верхушки в доме Бонапарта. Значительная часть офицеров не была посвящена в детали и даже само намерение готовящегося, но настроения в Париже были таковыми, что даже начальник охраны стражи законодателей, с криком давно пора перетопить всех этих адвокатишек, обязался содействовать грядущим переменам. Наш давний знакомец Баррас, пожалуй, самый умный из всех директоров, сперва попытался сманеврировать, но был поставлен перед выбором: почетная отставка (подслащенная взяткой) или всякие ужасы. Выбрав первое, он лишил остававшихся вне заговора директоров необходимого кворума.
После этого, объявив о том, что Республика нуждается в реформах и защите, генерал с полками устремился в Совет старейшин. Там, назвав собравшихся мудростью народа, он заручился поддержкой своих чрезвычайных мер по спасению завоеваний революции. Оставалось лишь проделать тот же трюк в Совете пятисот, для этого было намечено общее собрание обеих законодательных палат в новом месте: во-первых, для предотвращения якобинского реванша (чем пугал депутатов генерал), а во-вторых (и на деле) для лучшего контроля. Не говоря уже о том, что поддержка произошедшего старейшинами должна была повлиять на настроения пятисотых. На улицах играли военные оркестры и ничего не говорило о какой-либо негативной реакции парижан. К этому времени остальные директоры уже были арестованы.

Тем не менее, известная задержка (даже из благих тактических намерений) сыграла с заговорщиками дурную шутку. У депутатов Совета пятисот оказалось время подумать - и подготовиться к борьбе следующего дня. Активизировались и радикалы в Совете старейшин. В общем, желание обставить свержение (и без того достаточно нелигитимной власти Директории и ее депутатов) фиговыми листочками конституционной реформы, испортило почти все дело, омрачив шедший до того без малейших затруднений процесс.
Собравшиеся утром 10 ноября депутаты обоих советов никак не желали успокаиваться, более того, как это и водится у народов с горячей кровью, энтузиазм одних быстро передался другим - выходило так, что умеренность старейшин таяла под жаркими республиканскими речами пятисотенных. Младший брат Наполеона Люсьен Бонапарт, председательствующий в Совете пятисот, очевидно планировал дождаться покуда энергия его депутатов не израсходуется в речах - серьезного лидера у них не было, да и какой-либо поддержки со стороны ожидать тоже не стоило, собравшиеся были надежно оцеплены войсками. Но, когда депутаты стали клясться в верности старой конституции, в зале собрания показался сам Наполеон, окруженный своими гренадерами. Не трудно понять, что его появление оказало эффект разбрызгивания керосина в костер - страсти разожглись еще сильнее. Даже в Совете старейшин раздались крики противников, что уж говорить о Совете пятисот? Появившегося там Наполеона сперва забросали упреками, а потом и попытались совершить насилие. Говорят даже о кинжале (в руках одного горячего корсиканского депутата), но так это или нет доподлинно неизвестно. Что известно так это, что изрядно помятого генерала то ли вытолкнули из собрания, то ли с трудом отбили сопровождавшие его гренадеры. Едва дышащий, в растерзанном виде он предстал перед своими командирами - к счастью, солдаты оставались надежными, а депутаты изолированными, так что никаких печальных последствий эта неудача за собой не повлекла.

Тем не менее, какое-то время Наполеон находился в состоянии шока и попросту не владел собой. Положение спас Люсьен, взобравшийся на коня и громко обратившийся к солдатам. Вот, закричал он, что они сделали с вашим генералом - жест рукой в сторону Наполеона - власть в Совете захватили убийцы и бешеные, помогите нам избавиться от них. За дело взялся бравый кавалерист Мюрат, его солдаты с барабанным боем вошли помещение, где в это время бесплодно ораторствовали депутаты - последовала команда в штыки и неприкосновенные лица бежали, неловко путаясь в своих одеждах.
Вечером того же дня, оставшиеся лояльными депутаты обоих советов утвердили декрет о новом и временном консульстве; вышедшие газеты рассказывали уже не о кинжале, но о десятках лезвий в руках кучки презренных убийц - английских наймитов (о, конечно - ну, куда без золота Питта?), а французское общество аплодировало победителю, не пролившему ни единой капли крови (не считая шести десятков высланных или помещенных под надзор полиции). Было что-то очень комичное в этом чисто французском coup d’état, с блестящими кирасами кавалеристов, красивыми гренадерскими шапками, веселой музыкой, зажигательными речами, патетическими клятвами и абсолютной готовностью всех участвующих лиц немедленно переменить дирекцию, т.е. предать.

Наполеон быстро избавился от тех участников переворота, что имели политические амбиции. Сиейс, после нескольких неловких попыток повлиять на своего протеже, ушел в покой частной жизни, вскоре за ним последовал и другой член директории, участник переворота. Власть перешла к технократам, во главе которых стоял победоносный генерал.
Плебисцит зимы 1799 г. (три миллиона голосов за и полторы тысячи против) утвердил новую конституцию и структуру управления Франций. Во главе ее стоял теперь первый консул, избираемый сроком на 10 лет. Два его главных советника (т.е. второй и третий консулы) избрались соответственно на 10 и 5 лет, но не играли никакой политической роли. Новые функционеры бюрократии набирались из 5 т. национальных нотаблей, выбираемых 50 т. избирателей, в свою очередь сформированных из числа полумиллиона доверенных граждан.
Между консулами и избирателями находились сенат, трибунат и законодательные палаты. Сенат вскоре стал местом, предоставляемым по праву статуса 80-ти высшим лицам нового режима; трибунат, в числе 100 человек, отвергал или принимал предлагаемые законопроекты, после чего они отправлялись в законодательное собрание, где 300 депутатов выносили окончательное решение. Как и во всех тогдашних французских политических системах, существовала масса тонкостей и нюансов, вроде определенного процента ежегодного обновления этих собраний, но все это слишком утомительные и ненужные подробности, чтобы тратить на них время. Фактическая власть оказалась (по закону и на деле) в руках первого консула, утверждавшего и предлагавшего законы, назначавшего на все сколько-нибудь значимые должности в вооруженных силах и государстве, зависящего только от Сената, который - как удобно - формировался из консульских назначенцев же.
В общем, то была (просвещенная? по крайней мере так сперва казалось) монархия на новый лад: с некоторыми идеологическими побрякушками прежних лет, старым республиканским летосчислением и военным правителем наверху. В определенном смысле, власть Наполеона была более абсолютной нежели когда-то у короля-солнце - революция смела не только феодальные перегородки, но и права, превратив Францию в чистое поле, которое Бонапарт теперь волен был перестраивать по своему разумению, не опасаясь ни малейшего противодействия.

Галльские петушки


Первый консул
Он немедленно отказался от большинства неумных и жестоких распоряжений, доставшихся ему после горячки фанатичного республиканства. Закон о заложниках и антихристианские распоряжения были отменены, а смехотворный культ Разума окончательно ушел в небытие. Мы создаем новую эру, говорил Бонапарт, искренне желая разрубить не им завязанные узлы.
Банды, обильно расплодившиеся во Франции, планомерно уничтожались, политические противники - при малейшей их склонности пойти на компромисс с новой властью - амнистировались. Даже роялисты, сперва еще рассчитывавшие на новый курс Наполеона, приветствовали свершившееся, видя в этом первый шаг к реставрации. Скорое будущее покажет насколько жестоко они ошибались, но пока новое правительстве переживало нечто вроде медового месяца, купаясь в лучах благодарности. И, добавим, вполне заслуженно.
Наполеон любил себя во власти (для него это была та самая работа по душе), но при этом понимал, что стабильность последней зиждется на общественном договоре - и соблюдении его пунктов. Первый консул не щадил себя, работая 15-17 часов в сутки, каждый день. Его кипучая натура находила успокоение в неестественно горячих ваннах, одной из излюбленных привычек нового господина.

В этот период он хотел... нет, он был готов всерьез рассмотреть возможность мира с противостоящей коалицией. Для этого союзникам следовало всего лишь согласиться на пару пустяков - австрийцам очистить все занятые им области, а англичанам прекратить блокаду Египта. Т.е., добровольно вернуться к европейской системе 1798 г., признав французское господство.
Переехавший недавно из помещений павшей директории в королевский дворец Тюильри Наполеон обратился напрямую к английскому королю и австрийскому императору, доказывая в своих письмах все выгоды и прелести мира. Адресатами, разумеется, были не они, а французский народ, долженствующий понять, что коварный враг высокомерно отвергнул протянутую ему руку. Англичане, возмущенные тем, что какой-то любитель обогнал их в лицемерии и ханжестве, отвечали с примерной грубостью; деликатные австрийцы проливали в ответе крокодиловы слезы, но уступать тоже не собирались.
Что же, тем лучше. Победа над депутатами была легкой, но недостаточно красивой. Предстояло украсить первое консульство блеском военной славы.
Tags: 18 век, Простая история, Революционные и наполеоновские войны
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments